Север и Юг

Джон Торнтон почувствовал, что, несмотря на открытое презрение собеседницы, обязан донести до ее сознания смысл собственных слов, только вот преодолеть предвзятость суждения и заставить принять истинный смысл оказалось непросто. Лучшей, самой наглядной иллюстрацией послужила бы история собственной жизни, но разве допустимо поднимать столь личную тему в разговоре с посторонними людьми? И все же более простого и прямого способа объясниться не нашлось, поэтому, подавив стеснительность, мистер Торнтон решился.

– Я говорю не без основания.

Шестнадцать лет назад мой отец умер в отчаянных обстоятельствах. Мне пришлось бросить школу и за каких-то несколько дней превратиться из ребенка в мужчину, главу семьи (разумеется, по мере возможности). Мало кого Господь благословил такой матушкой, как моя. Это волевая, решительная и мудрая женщина. Мы переехали в крошечный сельский городок, где жизнь требовала значительно меньших расходов, чем в Милтоне, и я поступил на работу в магазин мануфактурных товаров (надо сказать, прекрасное место для обучения). Доход наш составлял всего пятнадцать шиллингов в неделю. На эти деньги существовала семья из трех человек, однако матушка сумела так организовать хозяйство, что я регулярно откладывал по три шиллинга. Таким способом удалось собрать некоторую сумму, а главное – научиться самоограничению. Теперь, когда уже могу обеспечить матушке весь комфорт, которого требует не столько ее желание, сколько возраст, я не устаю благодарить ее за воспитание. Сознавая, что мой успех вовсе не результат удачи, заслуг или таланта, а следствие образа жизни, научившего презирать не заработанную праведным трудом роскошь – да и вообще любую роскошь, – воспринимаю то страдание, которое мисс Хейл заметила на лицах обитателей Милтона, естественным наказанием за полученное ранее нечестное, незаслуженное удовольствие. Беспечных, потакающих своим прихотям я вовсе не считаю достойными ненависти, скорее – жалости и снисходительности за слабость характера.

– И все же вам достались зачатки хорошего образования, – заметил мистер Хейл.

 – Свобода, с которой вы читаете Гомера, доказывает, что книгу эту вы держите в руках не впервые.

– Все верно. В школе я действительно старательно корпел над классиками, и осмелюсь похвалиться, считался признанным знатоком античной литературы, хотя с тех пор и латынь и древнегреческий изрядно стерлись из памяти. Но подготовило ли меня это знание к той жизни, которую пришлось вести, – вот в чем вопрос. Нет, нисколько.