Собака, пойдем ко мне жить. Девятнадцать историй любви

А вот кабель торчит из стены, как рука утопающего – это обещанная сигнализация… Но самое смешное – это широкая, парадная, голливудская лестница в сад, которая приводит в никуда. В ямку.

Но это наш собственный дом, белоснежный, огромный, с круговой панорамой деревни под красной черепицей, с нашим личным восходом над пашней, с паровым отоплением от уродливой чёрной печки, с двумя гаражами и фундаментом, которому не страшны землетрясения. И даже шахта для лифта есть (возить дрова).

А сад, которому, кажется, нет ни конца ни края! В нём цветут сирень и бузина, черешня и слива, и спеет шелковица – тутовник, дерево моего кавказского детства, который здесь зовут черницей.

Его ягоды – точная копия виноградных гроздей в миниатюре. Чернильными кляксами они раскрашивают пальцы, язык, губы и подошвы сандалий.

Есть тутовник и с белыми ягодами. Имя ему – белая черница.

За фруктами и ягодами в сад иногда забредают дикие черепахи.

* * *

В первую мою ночь ветер оторвал металлический пласт от крыши, но унести не смог, а только громыхал им в темноте, как посланец из ада, рвущийся в дом почему-то сверху.

После часу ночи разыгралась буря, и заходила ходуном самодельная конструкция из стекла и металла, отделяющая лестницу от второго этажа. Грохот стоял такой, будто толпа чертей со двора копытами выбивала нашу тяжкую, словно чугунную, с витым орнаментом дверь.

Внутри моего организма нашлось много струн, которые сжимались, дрожали и крупно вздрагивали, угрожая лопнуть, но душа не боялась. Я была дома.

После десятилетий переездов по съёмным домам и квартирам – наконец дома. Мой дом защитит меня.

И Грэйси не лаяла. Природу, её громов и молний, землетрясений и извержений, даже самая мужественная собака боится до дурноты, до дрожи и обморока. От стихии собака не может защитить человека. Тут его очередь. Потому я обняла её, укрыла и защищала до рассвета, с которым пришла тишина.

Незнакомым голосом затренькала неизвестная птичка. Снизу от речки поднимался туман, такой густой, что в саду было видны только головы смутных, гигантских, неподвижных силуэтов – мощных ореховых деревьев.

Внутри них шелестел их собственный дождик: роса на листьях собиралась в капли и скатывалась, шлёпая, с листа на лист, с ветки на ветку, на вчера ещё сухую, растрескавшуюся от зноя землю.

…Вечером мы опять плечом к плечу сидели на горячих ступеньках, как на верхних рядах амфитеатра, и щурились на абрикосовое солнце, которое осторожно присаживалось в цветущую айву.