До-мажор. Повесть-матрёшка

 – он помолчал, поиграл глазами и предложил: – Давай так: ты мне спой что-нибудь на пробу. Если понравится, то вечером приходи, зарабатывай. Такса – одна тысяча и всё что сверху клиенты накидают. – пока происходил этот диалог, на меня снизошло дикое, фантастически-бесстыжее желание. Желание заполучить этого баристу хотя бы на ночь, а там посмотрим. Вот с кем надо терять невинность! Вот от кого рожать-то надо!

Вместе с желанием снизошло и знание, как это провернуть. Я примерно представляла себе жизнь этого мальчика. Это непрерывные и непрекращающиеся ни на минуту атаки девиц, которые падали перед ним навзничь.

Имя им легион. Я же пойду другим путём. Я буду равнодушна и дьявольски загадочна. Буду неприступна, как монашка и обольстительна, как стриптизёрша на шесте. Правда, пока мне было не понятно, как все эти качества объединить с моей внешностью и, самое главное, с пламенеющим прыщом на носу.

Я посмотрела в бархатную темноту его глаз и мысленно произнесла: – Милый!.. Я готова, как Шахеризада, тысячу и одну ночь петь тебе песни народов мира.

Причём абсолютно бесплатно. Всего лишь за твой взгляд и за вот это недавнее поглаживание, которое ты отдал моему кофру с гитарой…

Но вслух сказала: – Ну, что ж… Как говорит мой дядя: – Соловья за песни кормят. – и, доставая гитару, спросила: – Что желаешь? Лирику, рок, шансон, романс?

– Во-о-о!.. Давай романс!

– Вот ты и попался, милок. – с удовлетворением подумала я. – Над моими романсами дружно рыдало не только жюри внутриколледжного конкурса, но даже мой отец – человек жёсткий циничный, с твёрдым лошадиным копытом в груди вместо сердца – точил, бывало, скупую мужскую слезу.

Голос у меня небольшой. Диапазон, всего ничего – полторы октавы. Так что партию Брунгильды из вагнеровского «Кольца Нибелунгов» мне не потянуть. Зато у меня тембр, как говорит дядя Артём – велюровый. Он трётся мягкими ласкающими ворсинками о сердце слушателей, открывает им душу и слёзные каналы. А мелизмы? Эти нежные серебряные колокольчики, что переливаются на ветвях гармонического древа мелодии, будят самый чёрствый и дремлющий эстетический интеллект…

Когда затих последний аккорд и смолкли серебряные колокольчики, Тимур разразился аплодисментами, прозвучавшими в пустом зале, как издевательство.

Но зато его глаза жгли мою кожу, торопливо, с отлетающими пуговицами, раздевали меня, а его губы, чуть влажные, с красивыми изгибами, были неспокойны. Ох, как неспокойны были эти губы… ммм. Он их облизывал языком и слегка покусывал.