До-мажор. Повесть-матрёшка

Вдруг на месте одного джипа сверкнула ослепительно яркая вспышка, и тут же с невообразимым рёвом в небе мелькнула гигантская серебряная птица. Она на миг явила своё хищное, акулье брюхо, оснащённое подвесными ракетами, и скрылось из глаз.

Это произошло мгновенно, как смена кадра на киноплёнке. Буквально только что, два достаточно энергичных и живописных воина так умело и привычно занимались уничтожением себе подобных, садили очередями, наводили ужас, смерть… И вот спустя всего лишь секунду, один воин горит жирным коптящим пламенем в кучке покорёженного металла, а второго подбросило и перевернуло вместе с его джипом и членистоногим оружием.

Последующие кадры сопровождались мерным, закладывающим уши, клёкотом. В вихрях белой пыли, за квартал от горящего джипа, важно покачиваясь, садился вертолёт. Он был огромен, лупоглаз и вальяжен. На камуфляжном борту, сквозь пылевой туман, виден был его номер – 23 и чуть ниже – российский триколор. Вертолёт сыпал вокруг себя искрами тепловых ловушек и лениво постреливал по городским развалинам короткими пулемётными очередями.

– Наши! – Катя так обрадовалась, как будто это она – раненая и абсолютно беззащитная – чуть не угодила в лапы к изуверам с нечеловеческой психикой и людоедской системой ценностей.

– За моим Пикирующим прилетели. Родненькие… – она заметалась по порталу, не зная, как вытащить наружу раненого, не причинив ему лишних страданий. Но чувствуя, что её действия опять приобретают суетливый, переходящий в панику характер, она резко остановилась, решительно рубанула рукой воздух портала и громко отчётливо сказала: – Стоп! Спокойно… ты всё сможешь.

Катя настежь открыла щелястую и скрипучую. Затем, присев, подсунула свою правую руку лётчику под спину, чуть ниже повязки; левой рукой она подхватила его ноги под коленями. Несмело пробуя своими руками тяжесть взрослого мужчины, ей казалось, что подняв эту непомерность, её знаменитые «Жорики» тут же провалятся в пол по щиколотку.

Она напряглась и сразу ощутила, как что-то рвётся в её хрупком, почти детском теле, как наливается дурной краской лицо, каменеют щёки и вздуваются жилы на тощей, цыплячьей шее.

Но как только Катя решила, что она прямо сейчас непременно лопнет, умрёт, взорвётся… мышцы стали наливаться той самой неодолимой силой, как это недавно случилось с упирающимся террористом. Это было какое-то изумительное чувство собственной ловкости, мощи и стойкости.

Она встала. Лётчик лежал у неё на руках, как ребёнок.