Две любви Саныча

Ты только поддержи беседу. Это же ты умеешь?

– Умею.

– Ну, все! Значит, в шесть заходи, двинем.

– Ага.

– Только оденься понаряднее. Мы же в заведение идем.

– Угу…

В шесть часов вечера стук в дверь. Я открыл – и чуть не расхохотался в лицо стучавшему.

Обычно Саныч одевается вполне чинно, в тон общей заводской братии, настиранной и наглаженной давней семейной жизнью. Ну, крутит для чего-то деревянные четки в руках, но это старая привычка… Я боролся с ней – бесполезно. В остальном же он незаметен, как панельный дом в микрорайоне.

И тем хорош, и больше ничего не требуется. Разве что тенниска посвежее и выходная пара туфель, – примерно это я и имел в виду.

Но Саныч постарался! На голове ярко-красная бейсболка, на пузе майка желтая, поверх нее зеленая рыбачья жилетка, внизу какие-то пузырчатые штаны испуганного цвета. Живот перетягивает поясная сумка, в руках брякают четки. На шее золотая цепочка с половинкой разрубленного сердца (вторая половинка у Ларисы), под козырьком бейсболки глухое забрало солнцезащитных очков.

И завершают образ мачо лаптеобразные кроссовки на гусеничной подошве. Не то американский шериф на рыбалке, не то рыночный торговец с далеких южных стран. А в общем, дурак дураком.

Я как только взглянул на эту красоту – понял: зря идем. На такое может клюнуть разве что пьяная Баба-яга. Наши же привереды попросту тебя не заметят, как будто тебя на свете нет.

Но я ничего не сказал. Сам виноват, не уточнив смысл слова «понаряднее». Саныч в своем токсикозном состоянии все понял буквально – и вот нарядился.

Ответственно подошел к делу, в чем же его упрекать?

К тому же, судя по горделивому выражению лица, он был очень доволен собой. И спросил даже, окинув себя сияющим взором:

– Как, нормально?

– Вполне, – отвернулся я. – Сигареты возьму.

Ладно, пойдем. Настрой-то выпить никуда не делся. А про другое лучше не думать. Спишем все на «бабы-дуры, совсем оборзели, не подступиться». Не очень красиво, согласен, но чем-то надо себя оправдать?

«Хуторок» встретил неотзывчиво.

Пятничным вечером ожидалось некоторое движение. А тут – музей восковых фигур. За ближним к дверям столиком чей-то день рожденья кисло мусолился двумя семейными парами, отражаемыми друг другом, как зеркалом. Юные влюбленные в углу поверяли свои тайны двум полупустым пивным бокалам. Бармен, укачанный стойкой, тихо дремал на ее груди.

Нужный элемент отсутствовал, как мы ни вглядывались в темные закоулки зала.

– Лето, – сказал я.