Пленные ангелы и стаффордширский терьер

 – Вот взяли бы верх в шестнадцатом веке не осифляне, а нестяжатели, может и Октябрьской революции не потребовалось!»

В шестидесятом году Виктор Ефимович вместе с Анной Дмитриевной приехал из Города в целинный Петровский совхоз, куда был назначен главным инженером. Он был высок, статен, широк в плечах, чернобров и во всём его облике чувствовалась добродушная сила.

Как сказал бы Гоголь, работая над его внешностью, природа не очень-то попользовалась зензюбелями, спицштихелями, буравчиками и другим мелким инструментом, а всё больше орудовала стамесками, шерхебелями, свёрлами, напильниками, и поэтому у него были крупные нос, губы, уши, а на щеках и на лбу глубокие складки.

Несмотря на это, произведение природе удалось, о чём свидетельствует долгая и искренняя любовь к нему Анны Дмитриевны.

Виктор Ефимович тяжело переживал события девяносто первого, девяносто третьего и прочих годов, хватался за голову: «Что они делают! Что они делают!», а потом: «Что же они натворили!»; сетовал, что десять лет назад границы нашей безопасности проходили по Эльбе, а сейчас опять по Курской дуге, разносил газеты «Правда», «Советская Россия», «За народовластие», во время предвыборных кампаний собирал подписи за коммунистических депутатов и на выборах сидел наблюдателем на Петровском избирательном участке.

Но в этом году в конце января он совершенно неожиданно умер. Никогда ничем не болевший кроме ОРЗ, в полном здравии сел Виктор Ефимович смотреть какое-то политическое шоу, краснел, ругался, вскочил с кресла, сказал: «Пошли вы к чёрту, негодяи!», и вдруг, коротко вскрикнув, схватился за голову, повалился на пол и захрипел.

Врачи, приехавшие уже к холодным пяткам, причиной смерти назвали инсульт, что и было записано в соответствующем свидетельстве.

От тоталитарного прошлого остались у Анны Дмитриевны квартира в рубленном доме на два хозяина, огород в пять соток и двор с угляркой и пригоном для скота, а от мужа перешли на её попечение пять кур с петухом да злой бык Борька в три центнера весом, на всём белом свете слушавшийся только своего хозяина.

Звеня накинутой на рога цепью, стоял он в пригоне, жевал брошенное ему в кормушку сено, косился на хозяйку кровавым глазом и мотал в её сторону головой, так что сотрясался столб, к которому был прикован.

И вот уже на дворе апрель, и с каждым днём всё страшнее заходить в пригон. Как посмотрит на неё Борька, заревёт утробно, так и побегут по спине мурашки, и зашевелятся волосы под шалью.