Подмалевки

Всевластье природы

снова напомнит: куда занесло, капитан,

утлое ваше суденышко даже с начинкой

столь кровожадной, что вздрогнет уснувший вулкан?

Не суетитесь, да будет вам небо с овчинку,

только взломаете ящик Пандоры… Что ж, пусть

попетушатся ребятки недолгой игрою —

август вплывет в середину, и первая грусть

вымученной желтизной чуть покроет живое,

сказочной силой творимое, данное нам

трепетное полотно, что с трудом уже дышит,

с тучки подветренной Спас приоткроет сезам,

чтобы ресницы лучей, посылаемых свыше,

вдруг отразили в лазури скользящую тень,

необъяснимый обман утомленного зренья —

или под крыльями чьими-то вскинется день

в очередную фантазию преображенья…

Станет ли легче с ответным порывом… едва ль,

если заблудимся снова в пустых разговорах

в области чуда, небес потускнеет эмаль,

и расползется, как радуга, свет от Фавора.

Так без сближенья дареная хрупкость стечет

к тяжести каменных храмов… Глухи и угрюмы,

что-то дежурное в праздники вымучит рот.

Август слегка попрохладнел, сменили костюмы,

но в застоявшихся душах остался рубец,

чуть прикоснешься случайно – заденет до дрожи…

Преобразимся ли сами уже, наконец,

что-то в бескрылых надеждах сыграет, быть может?

Из далека

1

Странная земля… таких красот

на планете разве что в разбросе,

и при этом как ослеп народ.

И с кого за эту странность спросишь,

где глаза пустые палачей

так же зябко ежатся от страха,

что и жертвы.

хоть бы ржи… – могилами запахан,

теми безымянными, травой

наглухо заросшими кровавой,

где с ноги сбивается конвой,

чтоб на случай след оставить правой

кованым в железо сапогом:

сами да не будете судимы…

Та же часть народа, что тишком

пьет, орденоносят херувимы

главного земного божества.

Прочный мир, ничем его не сдвинуть,

биться редким честным головам

одиночек о крутые спины,

что все шире, выше, как стена

от росточков смысла и прогресса.

Боже… это есть моя страна,

мой язык родной и кромка леса.

2

Не насилуя дар,

что свалился как чудо,

коль писал – в никуда,

если звал – с ниоткуда.

Не Орфей, не пророк —

созерцатель, не боле,

просто делал, что мог

в относительной воле.