Опасайся человека одной книги. В преддверии

Потом со всего маху, он забрасывает «Капитал» Маркса в набиравший силы за его спиной костёр.

– Долой декадентство и моральное разложение! – в упиравшимся в Кестлера взгляде штурмовика, продолжавшего проговаривать эту мантру «огненной речёвки», читалось, что это всего лишь прелюдия, а там, где сжигают книги, всегда впоследствии сжигают и людей. После чего штурмовик, закинув очередную партию книг в костёр, вновь приблизился вплотную к Кестлеру, и, наступив сапогом ему на руку, которой тот упирался об землю, принялся наблюдать за его реакцией на это нарастающее вдавливание.

– Это для того, чтобы ты на всю свою поганую жизнь запомнил, – зарычал штурмовик, схватив за подбородок Кестлера, после чего сдавив его что есть силы, придвинул к себе лицо этого писаки, для того чтобы следом начать вбивать навсегда в его память свои слова и свой образ, который собой будет олицетворять эту, под его началом, Германию. Но больше всего в памяти Кестлера, отложится эта, в блеске ночного огня, без которой нельзя представить возведённые в закон подлость и цинизм, плотоядная улыбка рослого штурмовика.

Нет уж, такого быть не может, чтобы цинизм был слишком подл и воздержан в себе, чтобы никак не проявиться через эту улыбку, которой одарил его рослый штурмовик.

– Несёшь, говоришь, культуру в массы, – отпустив Кестлера, выпрямившись, ухмыляется рослый штурмовик. – А я вот этой, своей отутюженной стрелкой на брюках, на которой муха не еб*лась, несу свою, под барабанную дробь, стройность и упорядоченность понимания этой жизни, что для люда, всегда предпочитающего всякой извилистости прямую дорогу, будет всегда желанно.

Ну а кому с нами не по пути, то тогда внимательней посмотри на огонь костров, которые несут для каждого свою вечность.

– Ну, Курт, ты слишком прямолинеен, – заявил второй штурмовик, который, как только освободился от навязчивого зрительного внимания к его сапогам того несговорчивого субъекта, то тут же подошёл к этому рослому штурмовику. Для чего он, отправил того субъекта в длительное бессознательное «я» и сразу же присоединился к этой имевшей место дискуссии о месте писателя и поэта в информационном поле страны, которое, в случае недопонимания писателем, этим ловцом душ, своего должного места, перемещается уже в это пригородное поле, где похоронный шум ветра всегда умеючи задувал в груди каждого из стоящих на коленях, теплящий огонёк надежды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».