Женщина в белом

 – О мистер Гилмор, пусть в контракте будет условие, что Мэриан останется жить со мной!

При других обстоятельствах мне, может быть, показалось бы смешным это женское толкование сего делового вопроса после моего подробного объяснения, но взгляд ее и тон были таковы, что я серьезно встревожился. Ее немногие слова выдавали, как сильно она цеплялась за прошлое, – это было дурным предзнаменованием для будущего.

– Вы можете очень легко частным образом договориться о том, чтобы мисс Голкомб жила с вами, – сказал я. – Вы, кажется, не поняли моего вопроса.

Он касается вашего капитала и того, как вы хотите распорядиться вашими деньгами. Предположим, что, когда вы достигнете совершеннолетия, вы захотите составить завещание. Кому вы хотели бы оставить ваши деньги?

– Мэриан была мне сестрой и матерью, – сказала добрая, любящая девушка, и ее прелестные голубые глаза засияли при этих словах. – Можно мне оставить их Мэриан, мистер Гилмор?

– Конечно, душа моя, – отвечал я. – Но вспомните, какая это большая сумма.

Вы хотите отдать все мисс Голкомб?

Она заколебалась, побледнела, потом покраснела, и рука ее снова потянулась к альбому.

– Не все, – сказала она, – есть еще кто-то, кроме Мэриан… – Она замолчала, и пальцы ее начали выстукивать на полях альбома какую-то любимую мелодию.

– Вы хотите сказать, есть еще какой-то родственник, помимо мисс Голкомб? – подсказал я ей, видя, что она затрудняется продолжать.

Лицо ее вдруг вспыхнуло, пальцы судорожно и крепко сжали альбом.

– Есть еще кто-то, – сказала она, не обратив внимания на мои последние слова, хотя, по-видимому, слышала их, – есть человек, которому, наверно, было бы приятно получить что-нибудь в знак памяти.

Что в этом плохого, если я умру первая…

Она опять замолкла. Румянец внезапно вспыхнул на ее лице и так же быстро погас. Рука задрожала и отодвинулась от альбома. Она молча посмотрела на меня, потом отвернулась. Когда она сделала легкое движение, ее платок упал на пол, и вдруг она закрыла лицо руками.

Грустно было мне, помня ее радостным, счастливым ребенком, смеющимся по целым дням, увидеть ее теперь, в расцвете юности и красоты, такой разбитой и страдающей.

Огорченный до глубины души, я забыл о своем возрасте и о разнице в наших летах. Я пододвинул свое кресло, поднял ее носовой платок и тихонько отвел руки от ее лица.

– Не плачьте, ангел мой, – сказал я, вытирая платком слезы, стоявшие в ее глазах, будто она была той маленькой Лорой Фэрли, которую я знал десять лет назад.