Богач, бедняк. Нищий, вор

– У меня еще заказан пирог и кофе. Убери лапы, Джо, – огрызнулся Том.

– Сколько он тебе должен, Элиас? – спросил Кунц, продолжая крепко держать Томаса.

– С кофе и пирогом или без кофе и пирога? – осведомился Элиас.

– Без.

– Семьдесят пять центов, – сказал Элиас.

– Заплати, сынок, и не поднимай шума, – сказал Кунц. Он задерживал не больше двадцати человек за год, и этот арест прибавлял ему очков.

– Ладно, ладно. – Томас положил на стойку восемьдесят пять центов и встал. – Черт побери, Джо, ты мне так руку сломаешь!

Кунц быстро вывел его из столовой.

Пит Спинелли, напарник Джо, сидел за рулем полицейской машины с включенным мотором.

– Пит, – обратился к нему Томас, – скажи Джо, чтобы он меня отпустил.

– Замолчи, парень, – сказал Спинелли.

Кунц подтолкнул Томаса на заднее сиденье, сел рядом с ним, и машина поехала в город.

– Ты обвиняешься в изнасиловании несовершеннолетних, – сказал сержант Хорват. – Я сообщу твоему дяде.

Он может нанять тебе адвоката. Уведите его.

Томас стоял между Кунцем и Спинелли. Каждый держал его за руку выше локтя. Они выволокли его и препроводили в камеру. Томас посмотрел на часы. Двадцать минут третьего. Придется Берте Дарнфелд обойтись сегодня без его «визита».

В камере уже был один заключенный – заросший недельной щетиной худой мужчина лет пятидесяти, в лохмотьях. Его арестовали за браконьерство. Он подстрелил оленя. Его двадцать третий раз за это сажают, сказал он Томасу.

IV

Харольд Джордах нервно расхаживал по платформе. Как назло именно сегодня поезд опаздывал. У него началась изжога, и он то и дело массировал желудок. Всякий раз как случались неприятности, у него начиналась изжога. А со вчерашнего дня, когда ему в половине третьего позвонил из тюрьмы Хорват, пошли сплошные неприятности. Всю ночь Харольд не сомкнул глаз. Эльза плакала и твердила, что они опозорены на всю жизнь, что ей теперь стыдно будет показаться в городе, что он был круглым дураком, согласившись взять в дом этого скота.

Она права. Он действительно идиот. А все потому, что у него доброе сердце. Ну и что из того, что они родственники, – в тот день, когда Аксель позвонил, ему следовало отказать.

Харольд подумал о том, что Томас там, в тюрьме, обезумев, может без всякого стыда и совести начать называть фамилии. Кто знает, что он расскажет? Этот маленький негодяй ненавидит его.