Икона

Мы едем просёлочными дорогами, они вьются среди полей с некошеной травой и тощими ёлками. Спустя какое-то время мистер Лиакос сказал:

– Если честно, я не знаю, куда еду.

– А разве нам не нужно в полицию? – говорю я сквозь слёзы. Мой голос неожиданно кажется тоненьким и совсем детским.

Мистер Лиакос качает головой.

– Это может быть опасно.

Опасно? Опасно обращаться в полицию? Что же происходит? Мне становится ещё страшнее. И я сжимаю деревянный квадрат ещё сильнее.

– Ефросинья, – говорит мистер Лиакос, – ты видела тех людей, которые ворвались в ваш дом?

Я отрицательно качаю головой.

– Я только слышала их.

– Сегодня ночью было нападение почти на все семьи нашего прихода. Поэтому я звонил твоему папе, хотел убедиться в том, что вы в порядке. Ведь вы живёте далеко от города, дальше всех, я надеялся, что успею вас предупредить, и вы сможете уехать, скрыться.

– Но почему мы не можем пойти в полицию? – спрашиваю я. И я даже не сразу понимаю, что он говорит: почти все люди, которых я знаю, мертвы.

– Полиция подожгла церковь.

– Что?!

Я даже не могу себе представить, что кто-то может поджечь наш храм Иоанна Богослова. Ведь когда входишь в храм, с его белыми стенами, с его сводчатыми потолками, – ощущаешь покой и красоту, густой запах ладана. И святые смотрят на тебя с икон. Все эти иконы… Неужели они сгорели? Я в ужасе. Два места в мире, о которых я думала, что они не изменятся никогда, – дом и храм – больше не существуют.

Мистер Лиакос шмыгает носом, и я вижу, что его глаза блестят от слёз.

– А ваша семья как, в порядке? – спрашиваю я.

Он просто трясёт головой. Он очень внимательно смотрит на дорогу, и я не уверена, что он сам верит в то, что произошло.

– Дэниел в Австрии, в университетской поездке, – спустя какое-то время говорит он. Его голос еле слышен. – Он, должно быть, в порядке. Я пока не связывался с ним. И я даже не знаю, что сказать, когда позвоню.

Я представляю себе Дэниела далеко, в чужой стране, как он узнаёт, что его мамы больше нет, и теперь он – единственный ребёнок.

И я теперь единственный ребёнок. Сирота. Чувствую, как сжимается горло и глаза опять наполняются слезами. Какие последние слова я сказала Кейт и Оливии? Я даже не помню.

– Прекратите свинячить в ванной, мне нужно почистить зубы!

Я просто ужасный человек. Прячу лицо в ладони.

Мы всё едем и едем, и я засыпаю в слезах.