Золотая чаша

Миссис Ассингем откликнулась вполне охотно:

– Она нисколько не изменилась. Вот человек, чья внешность, на мой взгляд, лучше всего воспринимается окружающими. Ею все восхищаются, кроме тех, кому она почему-либо не нравится. Ну и, конечно, ее критикуют.

– Ах, это несправедливо! – сказал князь.

– Критиковать ее? Ну, вот вам и ответ.

– Вот мне и ответ. – Он комически изобразил послушного ученика, успешно прикрыв минутное смущение демонстрацией благодарной покорности. – Я всего-навсего хотел сказать, что лучше, пожалуй, не относиться к мисс Стэнт критически.

Когда кого-нибудь критикуешь, стоит только начать… – Он великодушно не закончил фразу.

– Вполне согласна с вами – лучше от этого воздерживаться, пока можно. Но если уж приходится…

– Да? – спросил он, поскольку она замолчала.

– Нужно по крайней мере знать, что у тебя на уме.

– Понимаю. А может быть, – улыбнулся он, – я сам не знаю, что у меня на уме.

– Вот как раз сейчас-то вам бы уж надо это знать. – Но миссис Ассингем не стала больше распространяться об этом, видимо устыдившись собственного тона.

 – Разумеется, вполне понятно, что она захотела приехать, ведь они с Мегги такие близкие подруги. Она поступила необдуманно, но совершенно бескорыстно.

– Она поступила прекрасно, – сказал князь.

– Я говорю «бескорыстно» в том смысле, что она не посчиталась с расходами. Теперь ей придется, во всяком случае, их подсчитать, – продолжала миссис Ассингем, – но это не имеет значения.

Князь вполне понимал, как мало значения имеют в данном случае подобные вещи.

– Вы о ней позаботитесь.

– Я о ней позабочусь.

– Значит, все в порядке.

– Все в порядке, – сказала миссис Ассингем.

– Так о чем же вы беспокоитесь?

Она вскинулась, но лишь на мгновение.

– Я ни о чем не беспокоюсь – не больше вашего.

Темно-голубые глаза князя были очень красивы и в эту минуту больше всего на свете напоминали высокие окна на фасаде римского дворца работы одного из величайших старых архитекторов, распахнутые праздничным утром навстречу золотистому воздуху.

В такие мгновения он сам походил на картину, на портрет какого-нибудь аристократа, который величественно возникает в окне под приветственные клики собравшейся толпы, опираясь на подоконник, застланный драгоценными старинными тканями, – является не ради себя самого, но ради своих восхищенных подданных: нужно же им хоть изредка полюбоваться, разинув рот, на своего повелителя.