Из жизни Петрова. Рассказы

Особенно не нравилось Петрову имя, и он хотел её переименовать, но стеснялся. Длилась совместная жизнь недолго. Сначала даже было веселее, чем прежде, потом стало почему-то хуже, а потом жена сказала, что съездит на неделю к матери в Старицу, и не возвратилась. За вещами заехал её неразговорчивый брат, который смотрел на Петрова с большим любопытством, но ничего не сказал.

Когда брат сложил чемоданы и уехал, Петров задумчиво сел в кухне на табуретку, у него был неприятный осадок на дуще, как будто он у себя в лаборатории задачку решить не смог – женитьба и развод вещи серьёзные, про такие дела штамп в паспорт ставят.

Размышляя о причинах случившегося, Петров решил, что отсутствие любви причиной расставания быть не может, потому что любовь понятие невнятное, зыбкое, толкуют его самым причудливым образом и описывают по-разному, хотя причина расставания всегда бывает очевидной. Но жена ни на что не жаловалась. Петров один раз спросил жену, всем ли она довольна, и получил безоговорочно положительный ответ. Поэтому Петров терялся в догадках, на душе у него было нехорошо. Он выглянул в окно, во дворе чёрная кошка играла мёртвой мышкой. Петров тяжело вздохнул, отошёл от окна, выпил воды и, решив, что ему нужно отвлечься, подумав о приятном, снова сел на кухонную табуретку. Но ничего приятного в голову не приходило, потому что мысли строптивы, менять направление не любят, и справиться с ними можно только непредусмотренным действием. Петров надел куртку и направился в располагавшееся поблизости кафе. Своей улицы Петров, направляясь в кафе, не заметил – он жил на ней всегда, поэтому никакой перемены в настроении у него по дороге не случилось. В пустом кафе громыхала музыка. Петров попросил кофе и рюмку коньяку. Ни кофе, ни коньяка ему не хотелось, но нужно было, соблюдая приличия, что-то заказать. Что делать дальше, Петров не знал и пребывал в нерешительности. Тем не менее, после коньяка ему полегчало: сосредоточенность на удручающем эпизоде личной жизни медленно слабела, преображаясь в дремотную прострацию: – «Больше не женюсь, ни за что не женюсь, так Чебыкину и скажу, пусть знает…» – вяло пережёвывал в уме жвачку Петров. В этот миг музыка смолкла, наступила оглушительная тишина. Во внезапной тишине дремота вдруг исчезла, сознание Петрова исполнилось необыкновенной строгой ясности, он понял всё то, чего прежде не понимал или понимал не вполне.