Сними обувь твою

Он сел, открыл крышку и начал выкладывать содержимое шкатулки на стол. Большинство вещиц было ценно только как сувениры: сплетенные из волос цепочки, траурные брошки из оникса и агата, старые истертые венчальные кольца, детское коралловое кольцо и погремушка. Драгоценностей было немного – все тяжелые, дорогие, безвкусные, очевидно из запасов какого-нибудь провинциального ювелира. Генри покачал головой; затем лицо его прояснилось.

– Вот!

Он поднял плоский золотой медальон, усаженный мелким жемчугом, и ласкающим движением пропустил между пальцами длинную золотую цепочку.

– Он тебе нравится? По-моему, неплохо. Отец купил его матери на другой день после того, как я родился. Стеклышко было вставлено после. Видишь ли…

Он перевернул медальон. Там за стеклом лежали две прядки детских волос.

– Волосы моего брата и сестры – близнецов. Они умерли от дизентерии, когда я был еще совсем маленьким. Им еще и трех месяцев не было. Одно из самых ранних моих воспоминаний – я сижу у нее на коленях и хочу схватить медальон.

Она отняла его и сказала: «Нельзя». Потом поцеловала его и заплакала. Мне, наверное, было тогда года три-четыре. Мне было только шесть, когда она умерла. Много лет спустя отец рассказал мне, как она горевала по ним.

Беатриса внимательно смотрела на его лицо. Да ведь оно стало совсем другим – в нем нет ничего отвратительного!

Генри все еще колебался.

– Боюсь, что он немножко старомоден, но если все-таки он может подойти…

– Я с радостью надену его, если тебе не будет неприятно, – мягко ответила она и чуть смущенно наклонила голову, чтобы ему легче было надеть ей на шею цепочку.

 – Спасибо. Мне приятнее носить это, чем какую-нибудь драгоценность.

Она поглядела на крохотные светлые прядки за стеклышком. Ей почему-то стало легче, словно они были счастливым талисманом.

– Лучше спрячь его в шкатулку до понедельника, – сказала она и начала снимать цепочку. Но у самого горла цепочка зацепилась за что-то острое, и Беатриса уколола палец.

– Кажется, здесь осталась булавка, – сказала она.

Генри подошел к ней.

– Дай я посмотрю. Да, прямо в кружевах какая-то изогнутая проволочка.

– Ах да, помню. На ней держались лилии леди Мерием, а то они все падали.

Ее лицо снова стало суровым при воспоминании о том, как ее мать святотатственными руками украшала символом непорочности тело, которое сама предала на поругание. Наверное, когда-нибудь откроют, что Иуда Искариот был женщиной и матерью.