Стихи в последнюю ночь Земли

а вот чего никто не расскажет:

дамочка

больше никогда не заходила в

уборную

не подумав о

пуме.

поистине прекрасное

животное.

угореть не встать

пошли заглянем к нему, этот старикан

полный улет, полтинник шарахнуло, рассиживает в

одних трусах и майке

хлеща винище из щербатой белой

чашки.

сидит с задраенными окнами и

у него никогда не было телика.

выходит наружу только чтобы еще вином

втариться

или на скачки в своей небесно-голубой

«комете» 58-го года.

приедешь к нему бывало, а он расстроен, вечно баба

какая-нибудь ушла навсегда и

он делает вид что ему нипочем но

щелочки его глаз залиты

болью.

он всем начислит, он просто закидывает эту дрянь

в себя винтом а иногда встает

и идет блевать.

это в самом деле нечто. его

слышно за несколько кварталов.

потом выходит и наливает

следующий.

он все пьет и пьет

а потом ни с того ни с сего вдруг ляпнет что-нибудь

безумное, вроде: «что б ни сделали 3 собаки, 4 это

сделают лучше!»

ну и в таком духе.

или шваркнет стаканом или бутылкой в

стену.

он работал санитаром в

больнице 15 лет

потом бросил.

он никогда не спит ночами.

и я не понимаю, как ему достаются все его

бабы —

такая он страхолюдина.

и ревнив.

только скосись на кого из его баб

как сразу кинется.

потом надирается и рассказывает чокнутые

истории и поет.

и знаешь еще что? он пишет

стихи.

пошли заглянем к нему, этот старикан

полный

улет!

привет, Гамсун

после двух с половиной бутылок

не укрепивших мое опечаленное

сердце

выбираясь из этой пьяной

темени

в сторону спальни

размышляя о Гамсуне который

жрал свою плоть чтоб

выкроить время и

писать

я вваливаюсь в другую

комнату

старый

человек

рыба-демон в ночи

всплывает

наперекосяк

вверх тормашками.

смерть курит мои сигары

знаете: а я ведь снова нарезался

тут

слушая Чайковского

по радио.