Чудище Хоклайнов

Он просто-напросто испарился с поверхности земли.

Отец, король холодильников с бульвара Сепульведа, от нее отказался. Сначала он предложил ей сделать аборт в Тихуане [15 - Тихуана – город в Мексике на границе с Калифорнией, куда до 1973 г. вся Америка ездила делать аборты. Официально в США они были запрещены.], в одной из этих клиник с шикарными офисами и сверкающими, как станция «Шеврон», операционными. Она сказала нет, она хочет ребенка. Тогда отец сказал, чтобы она проваливала и что он будет платить ей раз в месяц стипендию, только чтобы она никогда больше не показывалась в Лос-Анджелесе.

Когда родился ребенок, она отдала его на усыновление.

К семнадцати годам она превратилась в главную достопримечательность Норт-Бич. Она быстро растолстела – больше чем на сто фунтов. Она была теперь огромной, нелепой и копила свой жир слой за слоем, как геологическую породу.

Она решила, что она художник, и, поскольку была сообразительной девушкой, быстро поняла, что гораздо легче говорить о картинах, чем их писать.

Она ходила по барам и рассуждала о гениальных художниках типа Ван-Гога. Был еще какой-то художник, о котором она всегда говорила, но я забыл, как его звали.

Еще она стала курить сигары и превратилась в убежденную германофобку. Она курила сигары и говорила о том, что всех немецких мужчин надо медленно кастрировать, детей закопать в снег, а женщин сослать к чертовой матери на соляные рудники, чтобы они вымывали там соль слезами.

Несколько раз, уже после родов, она подходила ко мне на улицах – подковыливала ко мне, так будет точнее, – и спрашивала, не встречал ли я Ли Меллона.

Я всегда говорил нет, и постепенно это стало нашей игрой, потому что к тому времени она уже знала, что я вру, сама нашла Ли Меллона, разобралась, что к чему, и он ей нафиг был не нужен – но она все равно спрашивала:

– Ты видел Ли Меллона? – Теперь врала она, а не я. Мы поменялись ролями.

– Нет, не видел, – говорил я чистую правду.

Несколько лет подряд она рожала. Она превратилась в натуральную фабрику младенцев.

Любители поваляться с жирной телкой находились всегда. Родив, она тут же отдавала детей на усыновление. Неплохой способ убить время, но постепенно ей все это надоедало.

Сейчас ей, кажется, двадцать один год – древность, и ее популярность на Норт-Бич, конечно же, прошла. Она перестала ходить по барам, рассуждать о гениальных художниках и этих ужасных немцах. Она даже бросила курить сигары. Теперь она все время торчит в кино.