Жизнь: вид сбоку

Но вдруг они не в Ростове, просто уехали к друзьям на выходные, а Королева сейчас совершенно одна в уютной квартире в Братееве, и любой может зайти к ней, лечь на маленький диванчик в ее комнате и… Любой, но не я. А может, она просто отключила телефон? Надоели звонки – и выключила. Я помню, у нее есть определитель номера. Я точно помню, это все объясняет… Господи, ну, почему я такой слабак, почему я не задержался у эскалатора на лишние пять минут? Была бы определенность, было бы больно, но не так больно, как сейчас.

А может, она все-таки уехала? Или не уехала, вернулась домой, усталая от переживаний, и заснула крепко. Ответь, ответь, я все прощу. Я пойму, я сам не сахар, я достал тебя своей ревностью, только ответь, пожалуйста. Ну, пожалуйста, умоляю! Фу, какая я мерзость, оказывается, какой я слизняк. Правильно она меня бросила. Да с таким ничтожеством воздухом одним дышать противно, не то что сексом заниматься… Ответь, ответь немедленно… Ответь, тебе говорю!»

Я снова и снова набирал ее номер.

Телефон раскалился от непривычно интенсивного использования, он обжигал руки, но я его не выпускал.

Так и заснул под утро с горячим телефоном в руках.

Мне снились длинные и страшные гудки.

Я проснулся в одиннадцать, в кулаке зажата трубка, первое, что я услышал, – хрипы и треск из нее. Это я хриплю, это душа моя поломанная трещит… Я переселился в запутанные провода телефонной сети, мне не выбраться из них никогда. Я – помеха, я всем помеха, ей помеха, жизни помеха, разговорам помеха.

Я просто шум и треск в проводах…

Пальцы помимо моей воли повторяют заученные до автоматизма движения.

Я набираю ее номер.

Снова длинные и траурные гудки.

Я долго слушаю их, а потом швыряю ненавистный телефон в стену. На стене остается вмятина, на полу – осколки последнего предмета, связывающего меня с ней.

Я вдруг пронзительно понимаю, какую ужасную глупость совершил!

Я вскакиваю с кровати, быстро одеваюсь и, даже не почистив зубы, выбегаю из дома.

Я еду к ней, в Братеево.

Как доехал – помню плохо.

Словно в черном грозовом шаре катился по холодной мартовской Москве. Темень перед глазами, вспышки, шум и грохот, и я – звенящая, напряженная дуга между надеждой и отчаянием.

Очнулся у ее подъезда.

И все понял.

Даже не входя в подъезд – понял.

Возле дома стояла знакомая белая «шестерка». Достижение советского автопрома все-таки задавило меня.