Евгений Онегин / Eugene Onegin

Ее изнеженные пальцы

Не знали игл; склонясь на пяльцы,

Узором шелковым она

Не оживляла полотна.

Охоты властвовать примета,

С послушной куклою дитя

Приготовляется шутя

К приличию, закону света,

Р? важно повторяет ей

Уроки маминьки своей.

XXV

Thus, elder sister’s name Tatiana.

The same amaze she could not rise

As did the pretty charming minor,

Could not by same attraction prize.

She’s given to reflection, shy,

Like fallow deer when followed by,

And in the parents’ native home

Looked like not being of their own.

To show caress she hardly could

Neither to mother, nor to father,

Being a kid in children’s crowd

To jump and play she scarcely would.

And used in solitude to stay,

At window sitting all the day.

XXVI

Pensiveness was her best girlfriend

From very days of lullaby,

By dreams she used to decorate

The country’s idleness calm fly.

The mollycoddled fingers even

Didn’t ever touch a sewing needle,

She never knew how to make lace

To pattern cloth with silky trace.

A thirst for ruling over omen:

With an obedient doll the girl

In jest prepares to play her role

In the high life, how to be formal,

And after mother repeats

The lessons of the public treats.

XXVII

Но куклы даже в эти годы

Татьяна в руки не брала;

Про вести города, про моды

Беседы с нею не вела.

Р? были детские проказы

Ей чужды; страшные рассказы

Зимою в темноте ночей

Пленяли больше сердце ей.

Когда же няня собирала

Для Ольги на широкий луг

Всех маленьких ее подруг,

Она в горелки не играла,

Ей скучен был и звонкий смех,

Р? шум РёС… ветреных утех.