Два бойца

«Какого черта, в самом деле! Я становлюсь мнительным, как баба…»

Ему казалось, что все смотрят на него и читают его мысли. Осторожно, с притворным равнодушием он обвел взглядом окружающих. Никто не смотрел на него. Человек, назвавший его «папашей», дремал, запрокинув голову.

«Да ведь он старше меня», – мысленно возмутился Нарбутас и оглядел его с головы до ног. Седые космы, запавший рот, увядшая шея, руки со склеротическими жилами. Не отрывая глаз от его крупной согбенной фигуры, широких плеч, сильных кистей рук, кузнец подумал: «Да, это был человек…»

А почему, собственно, «был»? Он есть! Вот же он сидит рядом, живой, сильный еще.

Но в глубине души Нарбутас не мог не признать, что все живое, сильное, беспокойное, что было в этом человеке, ушло из него, и притом безвозвратно.

И кузнецу стало жалко себя до слез.

На остановке он встал и вышел из троллейбуса. Губерт, увлеченный разговором с девушкой, не заметил этого.

Нарбутас без конца бродил по городу. Он любил Вильнюс и словно прощался с ним в тот день.

Взобравшись на башню Гедимина, он прислонился к кирпичному парапету и долго смотрел вдаль. На востоке небо уже наливалось темнотой, а запад еще пылал.

Ветер подвывал в бойницах старой крепости. Над головой трещал флаг, словно где-то рядом раздирали полотно. Черепичные кровли, синие прожилки переулков, столбы дыма над крышами, древние колокольни, лесистые холмы, обступившие город, – все это сквозь волшебную линзу пространства выглядело легким и нарядным.

Почувствовав усталость, кузнец спустился вниз, в сад Молодежи.

Он сел на скамью. Рядом стояло дерево. Нарбутас уставился на него с таким вниманием, словно впервые в жизни увидел сосну. Боже ж ты мой, до чего хорош этот мир! Кора внизу пестрая, как тигровая шкура. А повыше убрана нежными бронзовыми чешуйками. Ствол немыслимой прямизны – кузнец задрал голову – уходит вверх, туда, к кудрявой, игольчатой, недоступной верхушке.

А еще выше – облака. Закатное солнце мазнуло по ним буро-золотой краской. Тут, на земле, ветер гонит косяки пыли, свистит в листве, тревожит, томит.

А там, в небе, – мир, покой и эти недвижные нежные громады, подернутые бурым золотом…

Сзади послышалось тяжелое железное скрипение.

Кузнец оглянулся. В воздухе плыла большая пальма. Подъемный кран осторожно нес ее к свежевырытой яме.

Кругом стояла толпа. Люди не отрываясь смотрели на пальму, дивясь ее приторной, ненашей красоте. Она и шуршала как-то по-чужому своими глянцевыми саблевидными листьями.