Домик в Армагеддоне

А тут! У нас под носом, – Фима начал сбиваться: хотелось выплеснуть всё сразу, пока не остановили. – Разберут и поставят за оврагом, там через поле как раз свалка, – Фима почувствовал жар, кровь зажурчала в висках. – Мы справимся, благословите нас.

– Ах ты! Не стану даже слушать, – дрогнувшим от гнева голосом сказал отец Михаил. – И как только додумался?!

Будто оценивая, понимает ли Фима, о чём идёт речь, отец Михаил всмотрелся в его лицо.

– Возглавить мне предлагаешь?! – и отвернулся к окну.

Сказал громче, но гораздо спокойней:

– Сколько раз говорил им: больше вам нужно церковных часов, больше.

Вот, пожалуйста! Батюшки-светы, вы кем себя возомнили?

– Стяжниками, – еле слышно выдавил Фима.

Отец Михаил промолчал. Услышал, скорей всего, но промолчал.

Дневальные начали мыть коридор. Прошлёпали за дверью босые ноги, забулькала отжатая с тряпки вода, чавкнув, стукнула в дощатый пол швабра.

Фима вздрогнул как от озноба. Давящее болезненное чувство вошло в него с этими звуками.

В коридоре кричали:

– Воду!

– Несу, несу! Напор слабый.

Швабра чавкала, каждый раз чуть дальше от двери. Внешне жизнь в Стяге шла обычной чередой: в полдень дневальные начинали мыть полы. Только внешне… Внешнее отслаивалось от сути, как переваренное мясо от кости.

Отец Михаил сказал:

– Я вижу, Ефим, большую гордыню в тебе. Вы поступили как тщеславные людишки, которым очень хотелось стать героями. Выглядеть героями.

– Нет, мы…

– Не перечь, пожалуйста.

Приподнятый над столом палец: молчи и слушай.

– Как вы настоятеля, отца Антония, выставили? Как он выглядит после вашей выходки?

Плохо выглядит, чего уж там. Сам не встал на защиту вверенного. Как он тут может выглядеть?

– Часовню всего лишь переносят. Это… это можно, понимаешь ты или нет? Перенесут, освятят заново. Проведут к ней асфальтовую дорогу. Да что ж это такое! Епархия перенос одобрила, понятно вам?! Слов не хватает!

– Мы…

– Что – «мы»? Вы… Господи Вседержитель, даже говорить об этом дико.

Дико даже говорить. Как же вы дерзаете лезть туда, куда вам никак не положено! Больше того – против воли духовенства!

Фима больно укусил себя за нижнюю губу – чтобы хоть как-то сохранить благочинность.

Шёл сюда вслепую, не понимая совершенно, куда и зачем.

Душа ныла, искала уюта.

Папаша звал к себе, в свою новую семью. И Фима даже пожил у них два дня. Сводная сестра Надя, почти его ровесница, оказалась девушкой норовистой, но открытой и весёлой.