Выключить моё видео

Девчонка и дружки.

Но дружкам, может, не так важно.

Разве что совсем мелкому, наверное, пятикласснику.

– Специально? А вам ничего не говорят, что выходите? Школу-то не просто так отменили.

– Она вон в школу и так не ходила, – толстый кивает на девчонку в короткой кофточке, – всё больше по впискам шатается.

– Завались, – у девчонки голос осипший, – что ты меня перед людьми шалавой какой выставляешь.

Улыбаюсь. Долговязый не знает теперь, как перестать стоять напротив.

– Так все знают, что ты, Насть, шалава, что выставлять, – говорит долговязый, оборачиваясь.

Смеются. Девчонка матерится, толкает в плечо ближайшего шкета.

– Может, он ещё не знает, – толстый кивает на меня.

– Ладно, надо идти, – говорю, хотя не знаю, куда, – если что, я на пятом этаже живу. Если кто что скажет.

– Мы недолго, – тихо обещает долговязый.

И садится к девчонке обратно. И хотя они мелкие, и говорят о ерунде всякой, но почему-то страшно захотелось остаться, сидеть на лавочке, курить «Winston», смеяться над жирным, утешать Настю.

Не похожа на шалаву, хотя и кофта дурацкая, и джинсы с низкой посадкой оголяют полные бока.

И это ничего не значит, потому что когда я мелким был – тоже все обзывались, хуже даже.

Как меня называли?

Как меня называли?

Не помню.

Но понравилось больше всего, что мелкие сидят расслабленно, близко, не говорят ни о чём таком, о чём сейчас везде, не обсуждают новости, маски не носят. Они бы ни за что не надели, скорее послали бы родителей и свалили.

Просто бы ушли вместе сидеть.

Я так не могу.

Если бы отец и мать носили и не выходили никуда – не смог бы сопротивляться, спорить.

Но им всё равно.

Я еду на Чистые. В вагоне шесть человек забились по углам, не читают, музыку не слушают, оглядываются беспокойно. На «Трубной» в вагон заходят полицейские, трое, все в чёрных масках, от которых становится ещё страшнее – ведь у них частью формы выглядят, точно они лица хотят скрыть. Думаю, что им хотя бы опускать маски надо, когда к человеку подходят – как гаишники козыряют, как мужчины раньше шляпы приподнимали.

Они подходят к мужчине в углу. Может быть, потом ко мне – но не двигаюсь с места, потому что слишком сильно брезгливо-радостно-облегчённое – не меня, не меня. Вынимаю один наушник, прислушиваюсь к тому, что говорят. Спрашивают пропуск. Мужчина шарит по карманам, огрызается. Взрослый, пожилой, лет пятьдесят – иначе за телефон бы схватился, а так в бумажки верит.