Выключить моё видео

– А то, знаешь, даже испугался – вдруг больно. У женщин, говорят, бывает.

– Ну вот теперь видишь, – поднимаюсь, иду в ванную.

Плакала не от этого, и тоже не верю, что так бывает; что больно – верю, и что неприятно, и что хорошо, – но не до слёз.

В ванной смываю расплывшийся макияж, выбрасываю в ведро чёрно-розовые ватные диски. Почему всё-таки она позвонила, ведь я не сделала ничего плохого? Только не думать, не обращаться бесконечно к прошедшему, иначе не засну.

Что сделала плохого?

Иногда смотрю на его аватарку – хрупкая фигурка на фоне белого-белого снега, чёрных силуэтов деревьев, перекрещенных теней – и грустно, смутно.

Отчего была уверена, что если позвонить, объяснить, – сам засмеётся, загрустит, начнёт извиняться, а потом будет тихий, восторженный, светлый. И Булгакова прочитает, и сам не поймёт, отчего странный был – от возраста ли, от многолетней привычки к спору, от неурядиц в семье? Хотя у него чуть ли не единственного – всё хорошо.

Если вы не умеете вести уроки – то чем же я виноват?

Он так сказал.

Как это он, мальчик, не отличник, не зануда, не самый внимательный, заметил – что и вправду не умею вести уроки, ориентируюсь ощупью, ошибаюсь?

И Ване не скажешь.

Он ответит – ну ладно, ты что, в «Zoom» с детишками не справишься? И о другом заговорит. Не о глупом, нет, не о том, как бы нам поменьше тратить. Просто о другом. И я сразу стану вовлечена в другое, стану отвечать и позабуду.

А ночью снова не усну.

На языке «Изабелла» – сладковатая, розовая.

Лежим в темноте с Ваней, спать не могу, говорю.

– Знаешь, у нас муж одной учительницы умер. Вчера, в больнице.

Ваня поворачивается, обнимает за плечи.

– Старенький был, наверное. Не грусти.

– Вроде не такой старенький. Ей лет пятьдесят. Ну и ему – сколько там могло быть.

– Могло быть и шестьдесят, и семьдесят. Вон у меня папаня тоже, царствиенебесное…

Дальше не слушаю.

– Ты что, плачешь опять?

Сейчас не плакала, просто расстроилась, что только к концу дня про Тамару Алексеевну вспомнила.

Да и то не сама. Как не вспомнить было, если испугалась, когда сказали, засуетилась – а что, если и мы, что, если и с нами? Ведь она могла в школу и без детей ходить, бумаги какие-то заполнять, скажем – мы ведь, учителя, не сразу на карантин ушли, ходили, указаний ждали, а всё не было. Не сталкивались ли мы в коридоре? Не заходила ли я в учительскую, когда она сидела?

Нет.

Вроде нет.

И дел общих не было.