Рисунок по памяти

– В Талмуде сказано, что каждый человек – это целый мир, – раввин покачал головой. – И тот, кто лишает кого-то жизни – разрушает целый мир… Известное выражение. Вы, наверняка, его слышали.

Все молча закивали.

– Оно учит нас тому, что жизнь любого человека важна. Ведь другого такого нет. И не будет, – лицо Эфраима приняло какое-то отстраненное выражение.

– Но сегодня я хотел бы напомнить вам о судьбе раввина Гурарье. Главного раввина Москвы, и неформально – всего Союза. В тридцать восьмом году он был арестован и расстрелян.

Это произошло здесь, – Эфраим кивнул в сторону забора. – За этими воротами.

Никто не нашелся что ответить. Экскурсовод, по-видимому, устав от нас, отошел в сторону, и закурил. Дым от его сигареты напомнил мне запах горелых листьев – в детстве дворник сгребал их в кучи и поджигал. И они тлели так целыми неделями, пока не вымокали насквозь под холодным осенним дождем.

* * *

Наша небольшая группа медленно продвигалась вперед. Эфраим и Игорь шли впереди, мы – на небольшом отдалении от них.

Парней было ровно столько, сколько требовалось для миньяна, девушек заметно больше. Им, судя по разговорам, было любопытно побывать на необычной экскурсии. Время от времени в общине анонсировались поездки по еврейской Москве, но поехать на расстрельный полигон предлагалось впервые.

Возле ворот мы ненадолго остановились. Наше внимание привлекла стальная табличка на одной из колон. Надпись на ней гласила:

«В этой земле лежат тысячи жертв политического террора 1930-1950-х годов.

Вечная им память!».

За уголок таблички кто-то положил пару гвоздик.

Мы прошли через центральные ворота и огляделись. Первое, что бросилось в глаза – желтый поклонный крест над грудой валунов. В памяти тут же всплыла ассоциация с Соловками. Внезапный порыв холодного ветра усилил это впечатление.

– В этой земле лежат представители разных национальностей, – пояснил экскурсовод. – Но в тысяча девятьсот девяносто девятом году территория полигона была передана ФСБ в ведение Русской православной церкви.

Молча обойдя крест, мы двинулись дальше.

– С конца двадцатого года прошлого века тут располагалась дача наркома Ягоды, – Игорь докурил, и бросил окурок на мокрый асфальт. – После его ареста дачу передали НКВД. Ягода превратился во «врага режима», а дачу переоборудовали под полигон. Примечательно, что инициатором процесса выступил Ежов, – экскурсовод помолчал, словно хотел удостовериться, что мы понимаем, смысл сказанного. – Приемник Ягоды.