Голос Незримого. Том 2

На плечах зияли раны,

А в перстах гремели бубны.

Вслед, серебряны и крупны,

Шли священные бараны.

Их вели, как полагалось,

Дивьи маленькие дети,

Но, глядя на раны эти,

Там и сям дитя пугалось.

И влеклись, безмерно горды,

Плач их грудью утишая,

Взгляд серьгою утешая,

Матерей нарядных орды.

Впереди, страшна собою,

В исступлении пророча,

Новым ужасом мороча,

Мчалась Руя пред толпою…

И Медуна вдруг схватила,

Повлекла на холм пологий,

Где стояли кругом боги,

Облиты зарею с тыла,

Обвила она веревкой

Юных рук резные кисти,

Юный стан, луча златистей,

Повалила навзничь ловко

И над жертвою прекрасной

Занесла с улыбкой лютой

Нож, луною изогнутый,

Что мгновенно стала красной…

Всё дивейство ниц упало

И лежало оробело,

А из шеи белой, белой,

Ток сочился алый, алый…

Из-за серых, бурых взгорий

Уж спешил стрелец небесный,

Но кружил во мгле окрестной

Женский клекот: «Горе! Горе!»

И толпа вдруг увидала,

Содрогаясь, отбегая,

Что Олона Золотая

Вдруг серебряною стала.

Застонал тут, каясь, Згара:

«Что мне в том, что он погублен?

Он Олоной не разлюблен…

Охлажденье – злей нет кары!»

Взвыл, отчаиваясь, Уго:

«Что мне в том, что стал он тленен?

Для нее он неизменен…

Ревность – хуже нет недуга!»

Но, грозясь, хихикнул Славий:

«Уж теперь не будут вместе.

Нет утехи слаще мести!»

И кружился пса вертлявей.

А меж тем с пустого жрища

Труп Медуна тихо взяли

И на снежном покрывале

Уносили в городище.

Выси все поголубели,

Веси розовыми стали,

Травы ж никли, повядали,

Птицы вились, но не пели.

И заплакал сам Зорива

Разливной росой соленой

Над серебряной Олоной,

Над Олоной несчастливой.

Глава IX

Кто прожить желает мудро,

Пусть во всем благое видит!

Облак тает – солнце выйдет,

Звезды гаснут – встанет утро!

Сгиб Медун-Стрелец Прекрасный,

Вот лежит он нем, недвижен,

Но с Олоной больше сближен

Силой вечности всевластной.

Дни идут – он спит глубоко,

К ней на ложе вознесенный,

А она, и в ночь бессонна,

Не спускает с друга ока.

При вторых и третьих певнях

Всё Олона над Медуном,

С ликом белым, вечно-юным,

В серебристых косах древних.

Обняла его, прильнула:

«Приходи за мной, о милый!»

И пугливы, и унылы,

Ей внимают Йинка с Улой.

Сжег закат костер четвертый,

День лежит Медун уж пятый

Средь малиновой палаты,

Молодой, прекрасный, мертвый.