Голос Незримого. Том 2

Дивью взор ее таил дремучесть,

А всё тело – запах земляничный.

Лесуны Васильке не претили,

Лишь поулюлюкали вдогонки.

Звезды свечкой синей им светили,

Снежным хмелем сыпали сосенки,

Горностайка прыгал, скомороша,

Совка похохатывала, теша, —

Путь тот был счастливый да хороший,

Даром что сугробистый и пеший!

* * *

И пришел боярич в отчий терем

На заре, усталый и веселый,

Похвалился словленным им зверем,

Пораскрыл малиновые полы

И сказал: «Вот, матушка, – невеста,

Что себе я выискал и добыл».

Что подеялось! Вскочивши с места,

Грянулась боярыня тут об пол,

С кос швырнула кику золотную,

Испорвала кунью телогрею, —

Знать-де не хочу сноху такую!

Челядь же – потатчица – за нею:

Ключницы ревут, чернавки – пуще,

Мамки голосят, а девки – звонче, —

Вой пошел от стольной до стряпущей,

Инда пес завыл у окон гончий!

Тут еще заныла, забубнила,

В бубенцах, в тряпье цветном, шутиха…

Шибко то Василько прогневило:

Топнул он – и вмиг всё стало тихо.

Розовые, желтые шугаи,

Голубые, алые саяны

Разлетелись прочь, как попугаи,

И скоренько к дочке богоданной

Подошла боярыня с поклоном.

* * *

Ночь одну провел с женою в ласке

Молодой довольным и бессонным,

Поутру ж раздумался в опаске:

Как бы его люба-невеличка

Воли молодецкой не лишила!

Спит, – а не рассталась с рукавичкой.

Взять хотел, – с неженской держит силой!

И взмахнул он над ласкуньей плеткой:

Даст силом, коли добром не хочет!

Как метнется, вскинется молодка,

Как оскалит зубы, захохочет!

«Ой ты, вьюнош, глупый, хоть с бородкой!

Теремная темная тетеря!

Был вечор ты с дорогой находкой,

Нонче стал с бесценною потерей…

Вольную, уветливую нежить

Ты посмел несносно так обидеть!

Ведь могла б я веселить да нежить,

А теперь тебе меня не видеть!

Ин спасибо! Срок мой укоротил:

Ты, озолотив и ожемчужив,

Здесь бы жить меня не приохотил!

А не то – плести б мне прошвы кружев,

Слушать лишь шушуканье да сплетни,

Баб вытье да прибаутки дурок,

Сменивать с тоски шушун на летник,

Видеть мир земной лишь с верхотурок…

Не любо житье мне человечье!

Не люба мне ваших женок доля!»

Скрылась за изразчатою печью

И оттуда – через миг, не доле, —

Выпрыгнула белочкой-скакуньей

В золотистой шелковистой шерстке.

Рукавица ж всё при ней, колдунье,

Лишь зажата в лапке, а не в горстке.