Голос Незримого. Том 2

Уж розовеет рябь,

Чуть колышется в ней красный корабь…

Приумолкли, принахмурились повольники,

А Иван смеется: «Горе-богомольники!

Будь порукой мне вон тот Деисус,

Коли я пойду, живехонек вернусь.

Все-то клады во скиту ведьмовском вызнаю, —

В злате-серебре прокатимся отчизною».

И поднялся, не обвязан бечевой,

Легкий, ловкий, с алой в солнце головой,

Ни раза не пав на круче оянтаренной,

У вершины же качнулся, как ударенный,

И руками заплескал, как первых два, —

И сокрыла его так же синева…

Уже вторая ночь течет и сходит за море,

В светлой глади судно темное как замерло…

Но не спали там все двадцать два пловца,

Уж не чая атаманова лица.

Глядь: средь марева рассветного, весеннего

Словно он бы к ним подходит… аль то – тень его?

Взор глубинен, стан изгорблен, лик как мел.

Стали спрашивать, – ни слова! Онемел.

Тут, впервой, быть может, в жизни перепуганы,

Оттолкнули вмиг от берега свой струг они

И, чураясь и грозя кому-то зло,

Налегли что было силы на весло.

Прочь от дивного утеса струг уносится,

Выгребая, на Ивана други косятся:

На него и впрямь напущена, знать, хворь —

Смотрит он, как околдован, взад, в лазорь,

Простирает руки к сени Деисусовой,

И злата-слеза катится на злат-ус его…

День и два плыла так вольница.

Атаман на атамана не похож.

Он не пьянствует, как прежде, не господствует,

Но кручинно, на корме сидя, немотствует…

И случилось плыть разбойничью стружку

Близко к малому морскому островку,

Где виднелась хижа божьего отшельника

Средь черемух зацветающих и ельника.

На пеньке, как аналое, – Часослов,

На березке, как в божнице, – Богослов,

Сам же старец недалече тут же трудится:

Забежалого сурка с залетной утицей,

Отощалого волчонка с голубком

Кормит, ласково началя шепотком,

Из единой своей глиняной посудинки.