Голос Незримого. Том 2

Полулучи и полутень…

Прохлаждает круглокупольная сень

Из жемчужницы единой тускло-блещущей,

Водометы веселят, летяще, плещуще,

И покоят, став в притине, у струи,

Преискусные и мягкие скамьи

Под полавочником пуха лебединого…

И сидят там, полны счастия глубинного,

Души праведных… Иль пляшут в кругах,

Иль в согласии играют на дудах,

Лирах, гуслях, мелким жемчугом украшенных,

Или кормят вместо крошек хлебных брашенных

Лебедей своих жемчужным зерном,

Иль блаженным забываются сном…

И опять не мог постичь мой разум суженный,

Отчего тут всё жемчужины, жемчужины…

И ответствовал Вожатай на вопрос:

“Этот жемчуг из застылых горьких слез…

Те, что видишь, были в мире безутешными, —

Стали вельим покаянием безгрешными

И за то в Жемчужном Царстве, кончив дни,

Утешаются во Господе они.

Видишь ты жену прямую, смуглолицую?

Египтянскою она была блудницею,

Но все страсти выжгла зноем пустынь, —

И сейчас вот возлетает в пляске в синь!

А вон та, чьи косы в воздухе разносятся,

Словно крылья золотые, – Муроносица…

Прегрешала тож, а днесь, как снег, чиста

И, гляди, читает грамотку Христа…

Ибо тот сосуд, из слез и мура пролитый,

Не забыт Им… Погоди, узришь и боле ты…”

Правда.

Что играл на гуслях, взорами горя,

Видел нашего Никиту Новгородского,

Что, смеясь от услаждения неплотского,

Воду райскую из златной шапки пил

(Здесь, отец, одет инако каждый был),

И Антония, пустынника великого,

Долгобрадого, сухого, светлоликого,

Что забавился с плывучим лебедком.

А потом узрел я, отче, потом…

Самого его, разбойника разумного,

Темнокудрого, но ясного, бездумного!

Он сидел у врат, сложивши тяжкий крест,

И вдыхал всей грудью воздух здешних мест…

О волнение мое! О упование!

Содрогнулся я впервой, отец, в рыдании…

Он же, Старец благодатный, говорит:

“Знай, Иване, путь его для всех открыт”.

И, воспрянув, вновь я шел. И узрел пару я,

Исхудалую сверх мер и вельми старую,

Но в сединах чище, глаже серебра.

Муж, нагой со странным знаком у ребра,

Улыбался, движа сеть морщин извилистых,

И держал в руках могутных, темных, жилистых

Желтый череп и багряное яйцо.

Улыбалась и жена, склонив лицо,

И держала на руках дитя пригожее,

Но туманное, на призрака похожее,

Что, сияя из бессмертников венцом,

Ручкой мреющей тянулось за яйцом,

Не страшась отнюдь и черепа безглазого.