Два голоса, или поминовение

Выйду в долины, выйду в дубравы,

глаза погружу в тишину и даль,

снова увижу молодость славную

в цветах, на которых весна и печаль.

Вам, незабудки голубые, прибрежные,

подснежники тихие, снега белее,

поет мое сердце, кроткое, нежное,

о том, что любил я, о том, что лелеял.

Молодо, молодо, страха не зная,

смело и ясно взгляну я на свет.

О, как высоко вдаль простирается

май бесконечный, май моих лет!

Знаю, не раз расцвету еще маем,

песни потоком грудь всколыхнут,

синюю бездну глазами пронзая,

смерти в лицо я еще загляну!

О радости

Над тихой голубой водою

небо голубое и тихое.

Зашумело зеленое, молодое

по небу зеленым вихрем.

Где же ты, ветер зеленый,

над какими шумишь полями?

Еще в росах калины и клены,

и глаза залиты слезами.

Зашумела синева на склонах,

золотыми лучами светится,

вдаль – молодое, зеленое —

несись, мое сердце, мой ветер!

Несись в шуме шальном, зеленом,

дождем радости золотистым!

Зеленым калинам и клёнам,

тебе и мне песни лучистые.

Тревога и песнь

Элегия на смерть Людвика Варынского

Если ты не страшишься песни,

невеселой, скупой, придушенной,

если муж ты душою и если

песню вольную любишь, – послушай.

Ширь земная не знает границы,

тщетно мысль охватить ее хочет.

А по шири земной – темницы,

а в темницах – тоска, одиночество.

Вот уж ноги опухли – как брёвна,

вот уже дёсны цингою изрыты,

и лицо все бледней и бескровней,

только пламя во взоре открытом.

Март. Весна. Небеса все яснее.

День встает в тишине непробудной.

Но дышать все трудней и труднее

и о смерти подумать трудно.

В этой камере, мраком объятой,

вдруг он слышит товарищей пенье,

шлиссельбургских мрачней казематов

и грозней шлиссельбургских видений.

Слышит песнь, пронзенную гневом,

и твердит он невидимым братьям,

как твердил он когда-то в Женеве:

«Дорогие, мне надо обратно...

В Лодзь обратно, в Варшаву, в Домброву.

Не сломили меня эти годы...

О, я должен вернуться... быть снова

вместе с партией, с польским народом...»

Вновь безмолвье кругом гробовое,

точно нить, его мысль оборвалась,

и застыло лицо восковое,

и в глазах только пламя осталось.

Где-то в небе рассыпалась стая

птиц крикливых, зловещих и черных,

словно шрифт, за которым простаивал

он ночами в подпольной наборной.

Фабрика Лильпопа... улица Злота...