Два голоса, или поминовение

Яну что до кровати —

задремал на полу, прислонившись к стенке,

на лысине его, как на циферблате,

четверть пятого показывают стрелки.

Застонал, проснулся: спать жестко,

расправил сутуловатые плечи.

«Знаешь, – говорит, – в Магнитогорске

сегодня задуют две первые печи...»

Рассвет был серый, и полз он лениво,

в смертном испуге над городом замер он,

и я подумал: «Как жизнь красива

даже в этой паршивой тринадцатой камере».

И еще думал о Яне, о многом, о разном,

мысли связать далось нелегко мне.

И пылали над нами в застенке грязном

огромные магнитогорские домны.

Гаврань и Мурань

Камышовым долинам приснились

черные озера лесные.

А в горах прояснилась погода,

а в долине белые воды

по мелколесью теснились.

О, как звало и пело,

и ветром зеленым повеяло,

прилетело облачко белое,

солнце луч сквозь него продело,

озарило и сразу развеяло.

Зеленело, цвело, – закипая,

клокотала глубь голубая,

весною пушистой, сквозною,

невероятной весною,

какой не бывает.

Через долину в дали

лесные радости звали,

и забыли о небе хмуром

приятели Гаврань и Мурань —

оба к солнцу вершины вздымали.

Закат

По снегу, что выпал впервые,

белый день босиком пляшет;

кудри рассыпал ржаные,

шляпой соломенной машет.

Пламя пробрало солому

розово, зеленовато, лилово...

Счастья – дню золотому!

Славься, огнеголовый!

Под небом, ясным подетски,

за горою скрылась устало

громада света и блеска

и на землю тенью упала.

Берёза

Береза, шумная, юная, на берегу стояла,

береза взглянула в воду, испуганно затрепетала,

бежать бы скорей, бежать бы, косы свои развевая.

И не смогла. И заплакала. А почему – не зная.

Я подошел к березе, чистой такой и белой,

нож вонзил беспощадно в ее молодое тело,

жадно напился соком – кровью ее живою,

упал и заснул... Береза шумела над головою.

Мне снились мои потери, мне снились мои печали,

и ветви твои, береза, сочувственно трепетали.

С ножом в руке я проснулся – короток сон злодея...

Голубее могло быть небо, но быть не могло грустнее.

Скерцо

Сегодня снова то и дело

льет дождь. Угас последний луч.

Ноябрь, как трагик ошалелый,

хрипит в амфитеатре туч.

Скандируя свою кончину,

он под покровом мокрой тьмы

гекзаметром прорвал плотину,

залил дома, залил умы!

Сквозь эти дни пройти попробуй —

на всем отчаянья печать..