Два голоса, или поминовение

.

И сам не знаю, отчего бы

мне было в эту ночь не спать.

Впрямь это было безрассудство —

с ней под дождем бродить всю ночь.

В итоге воспаленье чувства

и грусть, какой не превозмочь.

Душа напрасно ожидала,

к чему старание мое?

Стать мудрым сердце опоздало,

и – бух! – тогда в небытие.

Ноябрь, как трагик ошалелый,

в амфитеатре туч почил...

«Скажи мне, сердце, ты болело?»

«Я, как всегда... Ты что – забыл?»

По правде говоря

Послал бы я музу к дьяволу —

так ей, музе, и надо!

А мне бы кислого яблочка

из чужедальнего сада.

А мне бы орешков с неба,

птичьего молока,

да смерть слетела ко мне бы,

беспечна и легка.

Слетела бы вдруг, без груза,

только с глоточком «чистой», —

и ну тебя к черту, муза,

дописан «дневник артиста»!

Ночь

За окнами капли считает оттепель —

пятьдесят, сто – не церемонится...

Паркет поскрипывает – вот тебе

снова и снова твоя бессонница.

Ночь у кровати уселась – сводня,

мыслям жестоким моим попутчица,

ключ протянула: «Попробуй сегодня.

Незачем столько напрасно мучиться».

Рядами книги... Шекспир, Диккенс...

Турецкая шаль небрежно брошена...

И вдруг – все поразительно дико! —

я в карты с гостем играю непрошеным.

С фигляром сегодня я в карты играю,

сдаю. Он цепью бренчит понимающе.

Заранее проигрыш свой считаю,

не кончилась страшная эта игра еще.

Здесь дамы, тузы, короли и валеты

собрались в купе с полуночного часа.

И с ними я должен сидеть до рассвета,

простым пассажиром третьего класса.

Улица Милая

Брониславу Линке

Улица Милая вовсе не милая,

улицей Милой не ходи, моя милая.

Дома стоят там важные,

большие, трехэтажные,

глядят сурово в небо

с тревогой, с болью, с гневом.

За домом двор зловонный,

в нем шум неугомонный,

там дети бродят хилые,

там с юных лет сутулятся,

эх, улица ты Милая,

ох, милая ты улица!

На улице Милой – бюро похоронное,

мясник, палатка с водою лимонною,

для кукол лечебница рядом в подвале —

вид более жалкий представишь едва ли.

Вдруг «скорая помощь» проносится с шумом,

чудак парикмахер в тринадцатом умер.

Повесился; тщетно мечтал он о славе,

напрасно фальцетом всю жизнь прогнусавил.

Милая, если б могла ты понять,

как тяжело мне по Милой блуждать!

Стих не родится, бездомны мечты

в этом унылом гнезде нищеты.