Два голоса, или поминовение

Свершилось наконец – и вот каштан в цвету!

В бессонную тюрьму ворвалось трепетанье

живых цветов. Тогда с прерывистым дыханьем

безумец бросился к решетке впопыхах,

ее ломал и тряс он с пеной на губах

и выкрикнул слова тяжелые, как камень.

«Прислушайтесь, прошу: снаряды надо Львовом,

пехотные полки идут в строю суровом,

и пушки громкие там выстроились в ряд,

там танки грозные по мостовой гремят,

я слышу, как стучат уланские подковы...

Над нами кружится эскадра непрестанно.

Я должен быть в бою. Терзает сердце рана.

И белые цветы... Весна вокруг, во мне...

Взгляните вверх, каштан расцвел у нас в тюрьме».

И рухнул на пол вдруг курсант наш бездыханный.

Столь сладостного я не помню аромата,

как той весной в тюрьме... И юного солдата

я вижу пред собой, слагая эти строки

в глубокой тишине, и слышу окрик четкий:

«Эй, заключенный! Отойдите от решетки!»

Замарстынов, апрель 1940 – Иерусалим, апрель 1943

Дорога

Ксаверию Прушинскому

Дорога вела издалёка, дорога вела через Нарвик

в Варшаву, во Львов и Вильно, на Вислу, за Буг,

за Нарев.

Понятно: еще не погибла, покуда не полегли мы!

Подхорунжий, наш взводный, поглядывай на

«максимы»,

верно держи направленье, веди нас дорогой

прямою...

Я в камере слышал те залпы норвежские над Москвою,

с винтовкой рвался в атаку бежать, как в строю боец,

я —

но стволы были немы, и только стучало сердце.

Дорога вела через фьорды, тянула от снежных глыб

след

через Венгрию, Буковину, Шотландию, Вогезы,

Египет,

сквозь тундру, тайгу и степи киргизские – из России.

Эти дороги дальние в сраженьях солдат взрастили!

Подхорунжий, наш взводный, смерти нет —

лишь приказ непреложный,

что ни могила – окоп, что ни труп – указатель

дорожный.

Верный прокладывай курс через фьорды и белые

снеги:

в Польшу ведет дорога из всех на свете Норвегий!

Над дорогою той лети, мой стих жестокий и гневный,

в край, что враг растоптал, в Варшаву, Краков

и Гнезно,

чтоб от немецкой крови стала Вислы струя

киноварной,

чтоб в победах терялась дорога через Москву

и Нарвик!

Метель

И Вислой и Татрами дышит пурга,

и сыплются без остатка

оренбургские снега

на польские наши палатки.

Пути не сыщет из нас ни один,

сколько бы ни глядели,

и призраки варшавских руин

движутся вдоль метели.

Сияет в пурге Сигизмундов меч.