Буровая

Приподнявшись на цыпочки, она закричала таким восторженным голосом, будто не сомневалась в том, что ей здесь рады так же, как рада она сама.

– Дяденька! Дяденька, а можно погладить лошадок? Пожалуйста, мы очень осторожно!

Худой мужчина приблизился. Скользнул по нам взглядом, и не сдержал улыбки, остановив его на чумазом, но белозубо сияющем Алькином лице.

– Лошадок погладить, значит? – он обращался только к ней, словно у них тут была назначена встреча, – А не боишься? Слышала, что они кусаются?

Алька замотала головой, растрёпанные косички опять смешно заметались по острым плечам.

– Меня не укусят! Они же умные. Они знают, кто их любит.

Дядька улыбнулся шире. Алька ему определённо нравилась.

– А ты, выходит, любишь?

– Больше всех на свете!

– А прокатиться хочешь?

Алька раскрыла рот в таком недоверчивом изумлении, что мужчина и сам рассмеялся. Не дожидаясь ответа, махнул ей рукой, подзывая к себе. Дважды приглашать не пришлось – девочка змейкой скользнула между перекладинами изгороди, но сразу нерешительно затопталась перед дренажной канавой наполненной мутной водой.

Канава была неширокой и неглубокой, однако для маленькой Альки в её сандалиях на тонкой стёртой подошве, и она оказалась препятствием.

Тогда мужчина шагнул вперёд, прямо в чавкнувшую грязь, которая оказалась ему не страшна благодаря высоким резиновым сапогам. Я успела удивиться богатырскому размеру этих сапог, который так не сочетался с тщедушным телосложением их обладателя, а мужчина уже подхватил Альку под мышки и легко взметнул в воздух, перенося через канаву.

– Алька, не надо! – запоздало сказала Машка, но девочка её не слышала. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела на возвышающуюся над ней лошадь, как на ожившую мечту.

Зато услышал худой дядька и впервые посмотрел прямо на нас.

– Не бойтесь, эта кобылка спокойная. А малышку я знаю. Точнее, её отца. Так что пусть прокатится, хоть какая-то радость…

И следующие несколько минут невысокая гнедая лошадь катала по кругу вцепившуюся в луку седла Альку.

Алька не сводила глаз с конской гривы перед собой и словно светилась изнутри чистым, ничем не замутнённым человеческим счастьем, более яркого проявления которого мне больше никогда не довелось увидеть.

С тех пор я чаще всего старалась вспоминать её именно такой. Вооружалась образом сияющей девочки верхом на лошади, чьи выбившиеся из косичек волосы в лучах солнца окружали её голову подобием нимба.