Шамиль

Урус в цепях, но дерзостно и смело

Готов он жизнь в сраженьи

положить,

А вы – вольны, но за своё же дело

Кинжал отцов страшитесь

обнажить.

Чтобы жилось свободней

вашим детям,

Отдал в залог я первенца врагу;

Настанет день – пожертвую и этим,

Но лишь с клинком расстаться

не смогу!

Пускай твердят неверие и злоба,

Что воля гор судьбой обречена, —

Чем ближе мать к раскрытой

двери гроба,

Тем для сынов прекраснее она!

Аллах велик!

С презренным властолюбьем,

Подобно псу, подавится раздор.

Сразим врага

иль навсегда погубим

Отцовский клад – свободу наших гор.

Так сохраним и твёрдость, и терпенье,

Не изречём предвечному хулы!

Отваги дух и с братом единенье

Нам возвратят доверие аллы.

Мы победим, заботясь друг о друге,

Нам не страшны ни беки, ни князья,

Уже царя его кидают слуги

И к детям гор приходят, как друзья!

Вот вам пример!» —

И с этими словами

Он указал мюридам на меня

И, вольных гор приветствуя

сынами,

Велел привесть в подарок мне коня.

Потом, пройдя сквозь плотный

строй лезгинов,

Он подал мне горячую ладонь:

«Служи горам, – сказал он,

брови сдвинув, —

И верен будь, как верен этот конь!

Но если ты предатель и лазутчик,

Забудь, урус, намеренье своё:

Для злобных змей,

коварных и ползучих,

У горцев есть стальное лезвие.

И кто ступил на горные ступени —

Навек с былой прощается судьбой!»

«Не изменю! – сказал я в нетерпенье, —

Но где ж имам?» – «Имам перед тобой».

Глава IV

И вновь приняв лихой удел солдата,

Вступил в союз я с бедною страной,

И стал я жить судьбой её, когда-то

Со стороны изведанною мной.

В чужом краю, угрюмом и гористом,

Где бог войны справлял

кровавый пир,

Я перестал быть ссыльным

декабристом

И заменил черкесскою мундир.

Я полюбил изгибы узких улиц,

Обвалов гул и дым от кизяка.

И на лезгин, как их одноаулец,

Уж не глядел отныне свысока.

Пускай молва стоуста и столица,

Ещё чернит несчастнейший народ,

Я скажу, что горская столица

Была в те дни пристанищем свобод.

Порой сюда от «улицы зелёной»

Бежал драгун иль егерь молодой

И, поселясь в теснине отдалённой,

Царю грозил даренною гурдой.

Здесь жил народ архангельский

и вятский,

Игрой судьбы заброшенный на юг,

И с давних лет родной семьёй

солдатской

Я без труда был принят

в братский круг.