Шамиль

Казалось, все источники иссякли…

Вложив в ножны зазубренный

кинжал,

Склонился край, и не осталось сакли,

Где бы мертвец под буркой не лежал.

Но в сентябре сорокового года

Вновь загремел орудий перекат,

И к узденям чеченского народа

С аварских гор спустился тарикат.

Шамиль писал: «Урусы торжествуют,

Сынов аллы преследует сардар.

На их телах стервятники пируют,

И на полях безумствует пожар.

Но, как пророк из Мекки

шёл в Медину,

Так за хребет ушёл я от врагов.

В тяжёлый день народа не покину

И всё нести в сражении готов.

Я водрузил значки свои в Ашильте

И говорю: отважные, ко мне!

Гоните рознь и рвение усильте —

И Магомет отплатит вам втройне.

Да будет вновь могуча и едина

Страна хребтов – так небом решено, —

Да станет нам, как Мекка и Медина,

В родных горах Дарго и Ведено!»

Край отвечал тревожным

смутным гулом

На смелый клич любимого вождя.

И старики ходили по аулам,

Стыдя народ и раны бередя.

И я решил: владыка полумира

Теснит мечом сынов твоих, имам:

Но я не раб драгунского мундира!

Они в беде, и я их не предам.

В Чечню тогда отряды мы стянули,

Пошли вперёд с Кораном и мечом.

Была у нас посланницею пуля,

Стальной клинок был нашим

толмачом.

Не раз в бою доказывал Марлинский

(И тем досель душа моя горда),

Что нет коня быстрей,

чем кабардинский,

И нет клинка острее, чем гурда.

Когда ж в леса с надменным

Воронцовым

Проникла вновь жестокая война,

Восстал народ, и заревом пунцовым

Страна опять была озарена.

Сломав мосты и заградив дороги,

Врата страны я запер на замок

И, позабыв сомненья и тревоги,

Стал помогать друзьям своим,

как мог.

Чтоб проучить тупого царедворца,

Припомнив всё, что в корпусе узнал,

Я в краткий срок сапёром

сделал горца

И сердце гор завалом окопал.

В лесах Чечни – в Магометанской

Туле —

Я пушки лил для встречи роковой.

И, отыскав селитру в Унцукуле,

Устроил там завод пороховой.

На берегу высоком и скалистом,

Где слышен рёв немолчного Койсу,

Велел я стать своим артиллеристам

И разместил ичкеринцев в лесу.

И, увидав полки свои над бездной,

Сам Петербург, рассудку вопреки,

Здесь ощутил сноровку неизвестной,

Самим же им обученной руки.

А по горам и пропастям всё шире,

Будя восторг и зависть шевеля,

Дымился слух о русском мухаджире,

Отдавшем всё для дела Шамиля.