Шамиль

Я у скалы лежу на старой бурке,

Гостя душой в родимой стороне,

А далеко, в осеннем Петербурге,

Быть может, друг вздыхает обо мне.

Мне видится далёкая столица,

Мне слышится драгунская труба,

Мне грезятся друзей забытых лица,

И снится вновь бывалая судьба:

Вижу я за дымкою тумана

Блестящий круг у мраморных колонн,

Где, может быть, ещё танцует Анна

Печальный вальс иль сонный котильон.

Возврата нет в отчизну дорогую,

Но к ней стремлюсь по-прежнему душой

И о друзьях окованных тоскую

В стране хребтов – свободной,

но чужой.

Но что грустить? Не лучше ль

в опьянении

Струёй вина сомненья угасить,

Развеять грусть в отчаянном

сражении

Иль пляской гор свой взор

развеселить?

Давно я в вальсы не влюблён,

Не обольщаюсь бальной пляской,

И не заменит котильон

Мне танца вольности кавказской.

Вот почему, лишь уздени

В круг соберутся по старинке,

Я покоряюсь, как они,

Живой мелодии лезгинки.

Вот замелькали лезвия,

Суровей, строже стали лица,

И, как блестящая змея,

Кольцо танцоров шевелится.

Вот понеслись во весь опор

Вокруг белеющей косынки,

И вторит эхо дальних гор

Лихому гиканью лезгинки.

Белки блестят, оскален рог,

На лбы надвинуты папахи,

И от танцующих народ

Порой шарахается в страхе:

Как будто близится резня

Из-за красавицы-гимринки —

Так веет гневом на меня

От диких выкриков лезгинки.

Кружись под гиканье друзей,

Пляши, мюрид, и шашкой лязгай!

Пляши и грусть мою рассей

Своею бешеною пляской.

И ты, зурнач, переходи

От звона гулкого к сурдинке,

Чтоб сердце дрогнуло в груди

Восторгом яростным лезгинки!

Когда утихнет прежний пыл

И станет глуше рокот крови,

И чернокрылый Азраил

Угрюмо сядет в изголовье,

В бою ли штык пронзит мне грудь

Или свинец на поединке,

Прошу собрата помянуть

Безумной музыкой лезгинки.

На свете всем конец один.

И вместо таинств погребенья

Хочу, чтоб сумрачный лезгин

Плясал мне гибель и забвенье;

Помчится он, тоской объят, —

То будут славные поминки, —

И если к жизни есть возврат,

То я воскресну от лезгинки!

(Конец записок Бестужева).

Часть вторая

Глава I

В минувший век,

в годах шестидесятых,

Тифлис весной был весел и шумлив,

И в погребках духанщиков усатых

Не молк зурны унылый перелив,

Гудел майдан. С армянского базара

Шли торгаши; шутил и пел кинто.