Дагерротип Бальзака

Они захотели увидеть текст пьесы до первого спектакля. У меня оставались день и ночь, чтобы представить им что-нибудь. Я позвал четверых друзей и попросил каждого написать по действию пьесы. Пятое собирался написать сам, чтобы к утру иметь готовую пьесу. Просто, как апельсин. Но они заявили, что я должен сказать им, кто персонажи и что происходит в каждом действии. Господи, ответил я, если я буду рассказывать вам сюжет, на это уйдет вся ночь. Это пьеса. Люди много говорят, клянутся в вечной любви, предают друг друга, сражаются на дуэлях, убивают друг друга, скорбят и все такое.

Но, увы, зрители оказались слишком глупыми, чтобы оценить получившийся шедевр. Одному актеру сломали нос, швырнув на сцену биллиардный шар. Откуда я мог знать, что в Париже зрители приносят в театр биллиардные шары? С неохотой мне пришлось признать: французы – не столь просвещенная нация и не способны оценить по достоинству мою революционную драматургию. Так что я вернулся к прозе. И после того, как десять лет высирал всякий мусор под множеством псевдонимов, решил, что следующий роман подпишу моим настоящим именем. И с этого момента буду писать только то, под чем не будет стыдно подписываться. Буду работать, как собака, и потеть, как свинья, но отныне буду писать ложь исключительно ради правды. И если мне на роду написано умереть с голоду, лучше я умру, работая над тем, чем могу гордиться. Более того, все, написанное мною, будет связано. Персонажи будут переходить из одной книги в другую, словно путешествуя по разветвленному лабиринту. Это будет одно гигантское и невероятно сложное произведение искусства. Я спал, когда другие бодрствовали, и начинал работать после полуночи. На восемь или девять часов уходил в другой мир. Не возникало необходимости что-то выдумывать. Требовалось лишь открыть дверь в мою душу и позволить свободно изливаться тому, чтобы было за ней. И в этом ночном уединении творчества не имело значения, что я уродливый, тщеславный, социально беспомощный, всегда в долгах, потому что, сколько бы ни зарабатывал, тратил в два раза больше, что я постыдно раболепствую перед аристократией, что женщины находят меня дурно пахнущим и противным, что я прячусь от кредиторов и трачу столько денег на дорогие безделушки, антиквариат, гобелены и ковры, что мой дом выглядит, как бордель из «Арабских ночей». Все это не имело ровно никакого значения. Когда я пишу, этот нелепый толстяк-коротышка перестает существовать. Когда я пишу, я освобождаюсь от него.