Черное солнце

Когда роль, исполняемая человеком, стирает саму его суть и становится новой, приобретенной сущностью, под которой уже почти не различить стертые черты настоящей личности?

– Искал тебя.

Губы Эдварда были все еще растянуты в улыбке.

На лице Элис появилось выражение, похожее на изумление. Она помолчала, прежде чем ответить.

– Мне кажется, я отвлекаю тебя. Девушка посмотрела на Милна, и не увидела в его лице ничего, что убедило бы ее в обратном: была только безрадостная усмешка, застывшая на тонких губах.

– Да. Пожалуй, даже слишком.

– В таком случае, не буду больше тебе мешать. Я переезжаю в другую комнату.

Растрепав аккуратную укладку, сделанную в салоне, Эл поднялась с дивана.

– Ты не можешь, Эльза придет утром, – с раздражением ответил Эдвард.

Элис ушла, ничего не ответив.

***

Утро первого марта было холодным и пасмурным. Ранние пешеходы ёжились на остановках в ожидании трамваев. Кто-то сильнее кутался в не слишком теплое пальто, и можно было заметить, как жительницы Берлина, проходя по улицам быстрым шагом, оглядываются по сторонам, останавливаются, и потирают озябшие ладони, смотря на них с какой-то досадой или растерянностью.

Ночь с 28 февраля на 1 марта была страшной для людей и богатой на аресты для гестапо, тайной полиции, которая с приходом нового шефа, – «дяди Херманна» – очень популярного среди обычных берлинцев, великолепно игравшего одну из своих излюбленных ролей, – добродушного толстяка, – быстро стала ночным кошмаром многих и многих жителей города.

Полицейские грузовики курсировали по Берлину в поисках новых жертв, и недостатка в них не было. Прохожие с волнением и тревогой смотрели на проезжающие мимо полицейские машины, переполненные схваченными «инакомыслящими» нового победоносного режима, и не могли знать, что, может быть, именно им довелось увидеть людей, посаженных за решетки черных грузовиков, в последний раз.

Пиромана ван дер Люббе, который, по слухам, страдал психическими отклонениями, и в часы, когда горел Рейхстаг, находился в состоянии наркотического опьянения, осудят и казнят очень быстро и очень выгодно для «великолепной четверки», как тогда называли Грубера, Гиринга, Гиллера и Гиббельса.

Его тело не отдадут семье для погребения, а обезглавленное, сбросят в очередную братскую могилу где-то на окраине Берлина: ведь убитых в застенках тюрем в те дни, коих были сотни, все-таки нужно было как-то хоронить. Досадная, но неизбежная работа.