Три шершавых языка

Напротив, душа просто исходила негодованием, почему ее стена набожности стойко выдерживала удары судьбы, а моя, напротив, больно придавливала меня при первой же неприятности.

Всё свое детство я произрастал в очень небогатых районах лондонского пригорода, часто дрался, почти всегда был бит. А позже, по случаю и без, варился во внутреннем котле мук несправедливости. Мне никак не удавалось понять, почему я беднее всех в классе, каким образом моя одежда оказалось самой унизительной своей скромностью и за какие грехи я всю жизнь несу бремя низкорослика, в отличие от своих счастливых ровесников.

Будто «в награду» за все эти бедствия моя мать отказывалась понимать мои чаяния, или я ее не понимал. Вместо поддержки и воодушевления она приоткрывала тайны адских мук, что ждут непослушных детей, когда те оказываются на том свете. Всем воздастся по деяниям, повторяла она. Всех до единого ждет Страшный суд. Знаете, это самое утешительное, что она могла предложить. И я какое-то время отчаянно ждал его, предвкушая, как увижу муки своих обидчиков, как выставлю напоказ свою правоту личным спасением.

Хм! Простите, я уже и не припомню в точности, какие именно картины рисовал я в своей детской головушке.

Вернемся, пожалуй! Как все прочие адепты той или иной зависимости, мать отчаянно пыталась распространить свою веру вокруг себя, отчего доставалось соседям, нечистым на руку продавцам с лотков и просто неудачливым ротозеям. Но большую часть ее вливаний принимал, как правило, я.

С отчаянной решимостью она отстаивала любую библейскую легенду, напирая на важность упомянутых событий для всей последующей истории рода людского.

Как итог, над ней посмеивались и отпускали злые шуточки, не забывая заодно и про меня. А я опять оказывался в замкнутом круге драк и внутренней тирании. После чего я находил себя в тупике, когда мои мысли, напротив, радостно бесновались в хаосе и декадансе. Но я упорно пытался разобраться в них, расставить все по своим местам.

Нередко, когда я уже был в постели, после очередной порции веры, мой сон отправлялся на прогулку в темноту окрестных улиц, лишь бы подальше от моих размышлений и моего одиночества.

Я один, с глазу на глаз с чем-то, что я не мог в достаточной мере понять и объяснить. Подчинись и обретешь сон – говорил внутренний голосок, но я не мог. И чем сильнее меня пытал этот противоречивый пресс религиозных писаний своими, как мне казалось, неувязками, тем упорнее мой разум противился вере, мучил меня.