Рассказы о любви и смерти

Он пристально вглядывался в каждого из нас, и взгляд его был на удивление спокоен и серьезен. Он смотрел на нас так, потому что мы были для него самыми важными людьми в жизни. Мы были последними, кого он видит здесь, а он явно понимал, что с ним происходит, и терпеливо ждал.

Я стал искать по карманам что-нибудь от сердца. Вытащил нитроглицерин, поднес его к губам лежащего: «Возьмите под язык, легче станет». Он попытался пошевелиться, приоткрыл рот, и я вдруг понял, что ему не таблетка нужна, а он пытается сказать мне что-то.

Я встал на колени и наклонился к нему совсем близко, стараясь не обращать внимания на запах грязного тела, что шёл от него. «Что? Что вы хотите сказать?» – спросил я, а сам напряжённо вглядывался ему в лицо, чтобы разобрать каждое слово.

«Сыну… Сыну скажи», – вдруг вполне внятно произнес он. «Что сказать? У тебя сын есть?» – я тоже перешел на ты. – «Где он? Как найти?» Он сморщился. То ли эта была судорога, то ли он расстроился, что я его не понимаю. Он собрался с силами и снова повторил: «Сыну скажи… Обязательно»… «Да что?» – меня вдруг затрясло так, что я на крик перешёл.

«Скажи, что люблю…»

Мы все вздрогнули…Грязный, умирающий на улице бомж не просил о помощи, не посылал этому чужому миру проклятия. Последнее, о чём хотел он сказать, была всё-таки любовь.

Я увидел, что он теряет сознание. Глаза помутнели, стали закатываться. «Уходит, уходит», – вздохнула женщина. «Подожди!» – снова закричал я. Я засунул ему в рот таблетку нитроглицерина, начал похлопывать по щекам, а сам всё повторял: «Подожди, я не понял, как сына искать… Ну, соберись, скажи, где он»?

Глаза его закрылись, но он ещё дышал, шумно и тяжело.

Вдруг таджик, так и стоявший рядом, принялся что-то читать вполголоса. Я не знаю, как мусульмане провожают людей, наверное, у них есть тоже есть какие-то особые предсмертные молитвы, и, хотя умирающий явно был человек русский, таджик всё говорил и говорил что-то на своем наречии. Вероятно, он решил, что раз мы молчим, так хоть он должен проводить человека, ведь негоже ему умирать так, без слова.

Женщина вдруг заплакала. «Господи, Боже ты мой, вот жил человек… В школу ходил… Надеялся на что-то… Радовался… А умирает на улице… В двух шагах от Новодевичьего… И отходную ему прочесть некому…» Она плакала по нему как по родному, а черты лица его постепенно принимали то умиротворенное выражение, которое бывает только у людей, что отмучились.

Приехала скорая.