Рассказы о любви и смерти

Иногда я смотрел на неё, на её обмякшие руки и тоже начинал думать о том, что вот она сейчас меня гладит по голове, а ещё пара недель, ну, месяц, и будет лежать неподвижная. Вот она ещё нос морщит, страничку перелистывает, яблочко ест, а потом книжка останется, а её засунут в деревянный ящик. Она моментально чувствовала всё это и съёживалась, пряталась под одеяло. А ещё я вдруг ловил себя на том, что думаю: а что же будет дальше? Ведь надо же будет как-то устраивать свою жизнь. Одному тяжко.

Вовка, конечно, никого не примет. Так что года два-три надо будет подождать… Я уже понял, что она читает мои мысли, и при ней старался не думать об этом, усилием воли переключался на что-то ещё, вот хоть на цветы под окном, которые весной расцветут, а мы обязательно их вместе поливать будем.

От больницы она отказалась. Сказала, что просит позволить ей хотя бы немного быть эгоисткой, сказала, что ей будет невыносимо умирать в больничной палате, среди чужих людей.

Через две недели ей стало совсем плохо. Удивительно, но боли её почти не мучили. Она просто слабела, гасла, уходила на глазах. Пришёл доктор, принёс десять ампул, сказал, что это последняя разработка, совместная, с американцами, ещё не проверенная, но он считает, что риска нет. Риска уже действительно не было. Она равнодушно согласилась, и мы начали делать уколы.

Я смотрел на неё и понимал, что должен что-то сделать. Я всегда знал, что я человек бесчувственный, но просто сидеть и тупо ждать, когда всё закончится, даже я не мог.

Мне вдруг стало невыносимо стыдно. За всё мое равнодушие, за вечные истории с женщинами, за то, что всю свою жизнь она прожила с человеком, который даже не пытался сделать её счастливой.

Наутро я пошёл в церковь. Я мог бы пойти в ближайшую – всё равно там никто меня не знал и никогда не видел. Но я почему-то уехал на другой конец Москвы, вошёл в храм и с порога направился к первому священнику, которого увидел.

Был он немолод, глядел сурово и нелюбезно, но не отказался меня выслушать.

– Что делать-то, батюшка? – спросил я его, когда моя немудрёная исповедь была закончена.

– Сыну скажи, пусть молится…

– А от меня, выходит, никакого проку нет? – сообразил я…

Священник хотел мне что-то сказать в ответ, но передумал и, резко повернувшись, скрылся за дверью, на которой был изображён какой-то ангел.