Чистый бор

Шрамков обнял, погладил пальцем прижатое волосами ушко. Волосы у Ираиды длинные, цвета ржаного хлеба. Никто, кроме него, тут не знает, как они богаты: Ираида умудряется их скручивать тугой баранкой.

Её вызвали. Надолго. Николаю надоела пальма: листья, как бахрома, мытые; ствол чешуйчатый.

Выйдя, перекрутила «баранку», но как-то неловко:

– Тебя, – кивок на дверь.

Напугался и вошёл.

В глубине кабинета ещё одна белая плотная дверь. Кресло маленькое, и некуда деть большие ноги. Ядрёная медсестра напоминает повариху Зойку.

Под кокетливыми взглядами медсестры и, не поняв до конца аргументы медика, хотя внутренне был готов, благодаря догадке дочки Тимофеева, дал добро на операцию так, будто дал добро на смертный приговор.

Вырвалось:

– Вам виднее, но у нас дети.

Ираида, – как о чём-то рядовом:

– Не паникуй, Кольша!

«Не паникуй, дрова – только завтра»; «Не паникуй, в бане нет воды»; «Не паникуй, я купила тебе пуловер!»

В этот момент призыв не паниковать, наверное, впервые по сути верный.

За Ираидой явилась тётка в белом и увела её в другую белую дверь, и, когда они вошли в эту дверь, то будто провалились.

Холодно, но идёт с шапкой в руке: забыл надеть. Дело не в эскулапах, они лишь определили. Нечто неподатливое надвинулось на Ираиду и на него. «Именно мне, а не другому?» Как-то обидно. Именно Ираиде будут делать операцию (в слове – холодное лязганье никелированных ножниц).

Мимо вагона – вешки. Насчитал тридцать девять. Столько ему лет. В тамбуре какой-то дедок, и Николай ему, мол, жене будут делать операцию.

– Не серсе?

– Нет…

– Это ничё, а вот когда серсе режут!

Его молодого племянника оперировали. Теперь он занимается «антлетикой» (атлетикой), но какой, лёгкой или тяжёлой? Но, наверное, лёгкой, не штангу же тягать, когда «сердце резали»?

Темно, летят мимо непонятные объекты, надвигаясь чернотой в померкшей синеве.

Выскочил с предложением (Луканин)

Входит в квартиру и – в чужой манере:

– Ну-ка, мать, принимай подарки!

Не видит удивления, с каким жена и дочка – ему навстречу.

– Кофту тебе, Вера. А это тебе, Катюша!

Катюшей не звал, только Катей. Открывает она коробку, обувает сапоги. Луканин глядит немного нахально, не своим глазом.

– Больно дорого, – наконец, говорит Катерина, оглядывая не ноги, а дарителя.