АлексАндрия

Смотрит: лужайка, на ней фонтан в виде чаши, а вокруг мраморные статуи: Афродита Книдская с кувшином, Аполлон Бельведерский в плаще и Отдыхающий Гермес – босиком. Сандалии его крылатые на земле валялись. А напротив Афродиты еще был постамент, пустой.

Подняла Афродита свой кувшин, кинула Гермесу. Начали мраморные боги кувшин тот друг другу перебрасывать и по очереди говорить такие слова: «Урну – с водой – уронив – об утес – ее дева – разбила – дева – печально – сидит – праздный – держа – черепок…»

Сказавши: «черепок!», запустил Гермес в Аполлона кувшином и полез за сандалиями.

– Ты что принес?! – возмутился Аполлон. – Это не Пифия!

А Гермес на это:

– Просил побыстрее, я и слетал.

Афродита едва кувшин свой не уронила:

– Мужчина! Давайте его оставим! Смотрите: постамент ему почти впору.

А Пушкин уж и так будто окаменел: стоит – не шелохнется.

Аполлон его оглядел:

– Да… К нему не зарастет народная тропа…

– Мне что! – пожал плечами Гермес.

А у Пушкина-то дела совсем плохи. Ему бы спрыгнуть, а он все стоит, усыплен своим воображеньем. Статуей себя представил! Уже и трость белеть начала.

Тут вышла из кустов мраморная девушка – полуодетая, сонная и с треножником.

Афродита ей говорит:

– Пока ты спала, Гермес вот этого смертного нашел. Будет с нами стоять, как любимец богов. Уступи ему постамент: у тебя вон табуретка есть, посидишь возле фонтана.

А Пифия в ответ:

– Тоже мне, боги! Мало того, что мраморные, так еще и копии. А он-то – оригинал!

Афродита нахмурилась, кувшином машет:

– А я хочу, чтоб он остался!

– А я говорю: нечего ему с нами делать!

– Ну, вот: теперь вы считайтесь! – обрадовался Гермес. – Кто «черепок», тот проиграл.

Дамам деваться некуда – принялись кувшин друг другу кидать: «Урну – с водой – уронив – об утес – ее дева – разбила – дева – печально – сидит – праздный – держа – черепок».

Пушкин от этих слов очнулся, наконец.

– Чудо! – кричит. – Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева над вечной струей вечно печальна сидит!

Аполлон Бельведерский аж плащом всплеснул:

– Поэт! Чувствую ведь родное что-то. Поэт, не дорожи любовию народной!

А Пифия свое:

– Извольте слезть, молодой человек. Вы памятником попозже станете, годиков через сто.

Гермес со своего постамента слетел, Пушкина подхватил.