АлексАндрия

– Ты царь, – сказал, – живи один!

Да и зашвырнул в небеса. Пушкин и не помнил, как обратный путь проделал; у крыльца только в себя пришел.

Он потом не раз пытался ту усадьбу отыскать. Выйдет из дома, свернет направо – а песня какая-то другая поется. И куда только его не заносило – все не то!

Стих же Пушкин хорошо запомнил и через несколько лет записал. Но, поскольку не знал точно, где усадьба расположена, посвятил его бронзовой деве из Царского Села. Тоже все-таки статуя!

* * *

У Пушкина был друг детства, Пущин.

Когда Пущин поехал ссыльного Пушкина навестить, он все думал, что бы эдакое другу подарить в его теперешнем положении. Да как-то ничего путного в голову не приходило. Приехал в Остров; дальше до самого Михайловского – леса да сугробы. А подарка нет. Так, шампанского три бутылки взял – неплохо, вроде, а с другой стороны – ну, и что?

Пущин оглядел помещение, видит – стоит в углу живой слон. Хозяин уж тут как тут:

– Купить изволите? Это в нашем уезде редкость!

– Велик больно… – жмется Пущин.

– Лучше сейчас берите, пока он еще молодой: вырастет – больше станет. Это африканский; африканские слоны крупнее индийских. Берите – дорого не возьму, а доставка бесплатная.

– Ну, ежели африканский…

Пущин сомневаться перестал: будет напоминать Пушкину о родине его предков.

Расплатился; слона перинами обложили (на улице холод был страшный), привязали, чтоб на ухабе в снег не выпал, да и повезли.

В Михайловском Пущин, как Пушкина увидел, про все остальное забыл.

Тут слуга вошел:

– Куда слона прикажете?

Пущин успел уж разглядеть, какая у Пушкина в доме бедность. «А я-то, – думает, – хорош: нахлебника привез!» До конца жизни себе простить не мог и, когда свои «Записки» писал, ни словечком даже насчет слона не обмолвился.

Пушкин же слону очень обрадовался и окрестил его Ганнибалкой. Вечером, бывало, камамбером его угостит, родословную свою расскажет.

Ел Ганнибалка, что дадут: кашу – так кашу, рыбу – так рыбу. А если Прасковья Александровна мешок моркови пришлет, то морковь. К весне так подрос, что на нем кататься стало впору. Няня особенно к этому пристрастилась. Кучер слона седлает, а уж Арина Родионовна в очереди первая. В такой раж вошла, что иной раз Пушкину стихи писать не давала. Он за перо, а няня:

– Батюшка, когда ж кататься?

Пушкин и барышень тригорских катал.