Черный монах. Из серии «Провинциальные рассказы»

И может он и не монах никакой, может он ангел. Вон как в душу вкрадывается. Ласково и настойчиво. Истинно ангел. А глаза как у змеи. И кожа змеиная, переливается вся. И руки как у демона. Истинно ангельская душа. Эх, – Владислав рубанул рукой воздух, задыхаясь от духоты, понимая это все своим внутренним нервом, но собрать в слова никак не мог, и от этого еще больше путался головой. Наконец рванул форточку на себя, жадно хватая ртом мороз, и с облегчением чувствуя, как выходит из него эта философия.

Гноем выходит. Легкие обожгло. Мороз трещал, превращая воздух в ледяную пыль, и от этого ночной двор серебрился инеем. Все поплыло в слезах перед Владиславом, вспыхивая синим электричеством. Над далекими куполами церкви, похожей силуэтом на зиккурат, серое небо закручивалось в широкий водоворот, и затягивало в себя, и дым от труб, и грачей, и Владислава с его мыслями и всей его сутью. Воздух зашевелился. Не бойся ты, – сказал голос, – это твоя истинная сущность. И снова был такой ласковый, нежный. Под кухонным столом в ботинках мирно спал Эдя Бельский. Вот настоящий либерал, – разозлился Владислав, – наградил же бог нервностью такой, что и воздух бровями чувствует. Как жало комара, нервный. А сам мутантом прикидывается, мышь бездушная. Он заставил себя снова лечь и стал смотреть в темноту. Повиниться мне нужно, – думал Владислав уже восторженно, на него как накатило что то, – смерить свою гордыню. Он теперь ясно понимал, что это и есть его сокровенная правда. Тяжесть в затылке давила, поглощала его всего, и влекла за тем вихрем в небо, безвольно комкая там как рабскую сущность, – и кто же я на самом деле? Человек или безвольное существо? Почему я летаю во сне? Почему мне ум дан? Так ведь это все природно во мне, от рождения. Может потому боженька и дал мне такую чувствительность, что хочет видеть… на равных видеть, – он запнулся, пугаясь собственных мыслей, – а что если, – и зашелся беззвучным смехом, – если мне место рядом с Ним уготовано. И вдруг прозрел, словно с его глаз пелену сдернули, – да ведь и Ему требуется раб. А как же, – он уже сам к себе обращался, вроде как себя же и уговаривал, – ведь сразу раб, а потом лучшие из нас и сами станут богами, – догадался он наконец, но все еще боялся этого слова. Но как только сказал, так это слово и стало на свое место.