Соборище. Авангард и андеграунд новой литературы

море то близко, то вдалеке

по побережью бродит

дети галопом туда-сюда

солнце их нежно гладит

и веселит отпускная волна

весь этот детский садик

бьется привязанный, как к столбу,

синий ничейный шарик

мама его не отдай никому

он нам пока мешает

мне по колено вчерашний груз

тихо врастаю в остров

если не выкручусь, то вкручусь

стану чуть ниже ростом

стану понятливей, чуть добрей

выращу до лопаток

волосы, счастье куплю в декабре

и не одно – десяток

время на лямочках, майка в песке

больше не взять попыток

воздух горячий глотаю во сне

тихая мама-рыба.

Там в прошлой жизни

Там в прошлой жизни, в середине

на самом кончике иглы.

Мы были сотни раз судимы,

но чаще были спасены.

От нас открещивались ветки

от нашей ветреной любви

И кофе был нещадно крепким

как руки крепкие твои.

Мы жили в нашем тайном мире

ты улыбался, я лгала,

А дым хозяйствовал в квартире

и отражался в зеркалах.

Там на продавленных подушках

казалось, было неспроста —

любое время было лучшим

и запредельной – высота.

Теперь мы живы только в письмах

в упрямом росчерке руки

И в том знакомом взгляде – лисьем,

что мне о многом говорит.

Всегдажды вечером

Скорбно вечер ласкает рамы,

словно выставленный жених.

Все похожи на нас романы,

с каплей разницы в этот миг.

Все что вечером оживает,

днем шевелится, копошась,

и куда-то спешат трамваи,

и туда же спешит душа.

Лампе тоже смешно и душно

в этой комнате для двоих,

и она прижимает уши

и то дышит, а то горит.

Места мало в пустой квартире:

стол – кровать – табурет – окно

и ночник суетливо тушит

то, что выкипело давно.

Мы на равных: Москва и Питер.

Два квадрата пустых окон.

И горчит на столе бифитер,

и внутри огорчает он.

Тихо спит до утра мобильник,

как уставший за день сурок.

Заметает тоской и пылью

и уходит в седой песок

все что было, что помнить трудно

и забыть тяжелей вдвойне.

Хорошо, что приходит утро

в звонко треснувшей тишине.