72 часа

– Злости? – остановился он, сделал полшага назад, но взгляд не изменил, – идем!

Он развернулся и стал выходить из купе. Я и не думал подниматься, пока фуражка вновь не показалась из-за двери.

– Идем, идем! Злости! Я ему покажу сейчас злость!

Я неохотно встал и поплелся за ним, сгорбившись и не поднимая глаз. Мы дошли до конца вагона, и перешли в следующий. Между вагонами было чрезвычайно шумно, и дождевая вода заливалась моему конвоиру на фуражку, а мне прямо на голову. Не замедляя шага, кондуктор уверенно шел вперед, и мне приходилось за ним поспевать.

Следующий вагон оказался совсем пуст. И следующий за ним – тоже. Пустые полки, пустые проходы, пустые купе проводников. Двери пошатывались, коридорный коврик съехал на сторону, но вагон был пуст. И третий тоже.

Перед переходом в очередной вагон, кондуктор резко остановился и сказал громко, прямо мне в лицо.

– Хочешь узнать, что такое злость?..

– Нет, – мотнул я, но он продолжил фразу без остановки.

– Так я тебе покажу сейчас злость!

Он открыл дверь, на которой было написано фломастером «Вагон надежды».

Меня обдало пронзительным запахом смерти.

– Что это?

Я, шатаясь, вошел в вагон, где повсюду: на сиденьях в проходах стояли тысячи клеток. Сумасшедший крик и свист заглушил стук колес и шелест ветра в оконных щелях. Бесчисленное количество птиц – больших и маленьких, цветных и бесцветных – вплотную друг к другу сидели в клетках, пытались удержаться, цепляясь когтями за прутья, раскрывая крылья, и сталкиваясь друг с другом, падая на дно, карабкаясь обратно к вершине клетки! Друг по другу, цепляясь клювом, помогая крыльями – наверх – к вершине! И на дне клеток толстенным слоем лежали мертвые и полумертвые – со сломанными крыльями и лапами, обессиленные и задавленные.

Это была чудовищная агония – птичий ад…

Меня ударило страхом в шею и из глаз вырвались слезы.

– Что это?! Черт! Что это?!

Птицы лезли наверх, щебетали и тянулись ко мне.

Они просили у меня пощады? Я схватился за лицо ладонями. В клетке неподалеку одна птица зацепилась когтем за глаз другой и не могла освободиться, дергала лапой, высоко задрав крылья. Вторая была уже при смерти, глаз выкорчеван, перья в крови. В клетке чуть поодаль желтая маленькая птичка пыталась освободить остатки крыла, которые затягивали ее все глубже в месиво мертвых тел и накрывали с головой, и удушали необратимой гибелью.