Без права на славу

Холод, от которого хвост зверя постепенно начал проседать, медленно закручиваясь под брюхо. Ещё пять минут безмолвного поединка, и хвост совсем скрылся под брюхо. Волк лёг на бок, прижав уши и спрятав клыки. Теперь он не рычал, а скулил, признавая тем самым силу и власть человека над собой.

Тимофей резко вскинул руку, будто что-то кидая в сторону, крикнул:

– Хэй!

Зверь словно этого и ждал, подскочил вверх, как на пружинах, кинулся в сторону, большими прыжками уходя в чащу леса.

Тимофей вернулся к повозке.

От него шёл пар. Никогда в жизни Морозов так не потел даже в бане, как за эти двадцать минут безмолвного поединка. Покачивая головой, Никифор опустил ружьё. Антон с Александром были в полном восторге.

– Вот это да! Прямо колдовство!

– Нет, это волчий гипноз!

Тимофей только усмехался. Спорить или объяснять что-то не хотелось. Поединок с волком словно вытянул из него все силы. Но морозный воздух и свежий запах еловой хвои быстро восстанавливали сбившееся дыхание и сняли нервное напряжение.

Остальной путь прошёл без приключений. На заимке бойцы первым делом разгрузили сани, разложив ящики в амбаре по маркировке.

В просторной избе лесника пахло деревом. За печкой стояла никелированная кровать с панцирной сеткой, у окна – грубо сколоченный стол с парой массивных табуретов. Поперёк окна висела простая, без вышивки занавеска белого холста. На подоконнике дремал беспородный чёрно-белый кот.

– Вот мои хоромы, – сказал Никифор. – Кому в избе жарко, может спать в амбаре или на чердаке в сене.

– А как насчёт бани? – спросил Антон.

– А я, как медведь, до весны не моюсь, – усмехнулся старик. – Шучу, конечно! Баня старая, потому летняя. Надо бы поправить, да стар уже, один не справлюсь.

– А с инструментом как? – поинтересовался Тимофей.

– Струмента полно, даже циркулярка есть. Но горючки в обрез, до весны её не привезут.

– Морозов с Бойцовым могут баню срубить, да и мы с ребятами поможем. За неделю поставим, – неожиданно выдал Лунин.

– Ишь, какой скорый! Ладно, будем баню ставить, но с моим доглядом.

А ты, знать, деревенский? – обернулся Самарин к Тимофею.

– Ага, и Женька тоже, – ответил тот. – Мы с ним земляки, с одной деревни. Он до армии подмастерьем ходил у нашего плотника, подай-принеси, пошёл на хрен, унеси.

– Не боишься? – прищурился Никифор. – Работа непростая!

– Как мой отец говорил: «Глаза боятся, руки делают»!

– И подсказки не чураешься?

– Чего не знаю – завсегда спрошу.