Раннее позднее

Круша заборы,

в предпраздничный Ерусалим

стекались толпы отовсюду —

все шли к Нему, все ждали чуда…

Двенадцать пришлых было с ним,

и, как всегда, они взроптали,

добра не отличив от зла:

– Зачем сказал – привесть осла…

Он был задумчив и печален.

– Им надо, чтоб я слыл царем,

одним из отпрысков Давида,

что им учитель… —

и обида

решимость расплавляла в нем.

Но, потакая детям сел

в окружном гаме смеха, танцев,

неся простого оборванца,

так гордо шествовал осел.

Калеки вечные ползли,

клялись, дрались, тянули руки —

он молча шел на эти муки,

глаз не подъемля от земли.

Да что увидишь через лес

чужих – разверзтых, страшных ликов…

Он вынес в этом море крика —

им надо крови и чудес.

А он? Что он сказать им мог?

Как слову обратится в чудо?

Все ближе к смерти вел рассудок —

он нищий был, он не был Бог.

Тогда (сегодняшнего ль ради

от прошлых, будущих стихий?)

сказалось просто:

НЕ УБИЙ

НЕ СОВРАЩАЙ

НЕ ЛГИ

НЕ КРАДИ…

4.

– Что истина? – пытал Пилат

самоубийцу ли, пророка.

Но тот молчал, лишь смутный взгляд

куда-то уплывал далеко…

Что видел он там, за чертой,

где ждали слабые собратья —

всю тщетность муки прожитой,

пропущенной через распятье?

Что истина – опять игра

со смертью, фальшь и пересуды,

три отречения Петра,

загадочный порыв Иуды?

Или потом, когда словам,

как водится, не ту окраску

дадут – и вновь по головам

все к той же власти?

Станут сказкой

его несчетное добро,

его негаснущая воля?

Пилат сощурился хитро:

– Что ж истина? —

Он видел с болью

безбожных храмов торжество

в торговле духом непристойной

и казни именем его,

его благословеньем войны,

он видел пытки и костры,

где от любви – всего обмылок?

– Отец, я выйду из игры, —

шептал, – я ношу снесть не в силах…

Все сонмы жизней и могил

в мгновении пред ним предстали:

он только дверь приотворил,

он видел в общем – а детали!

И вспомнил детство, Назарет,

семью, взгляд матери прощальный…

– Зачем, Отец? – спросил.

Ответ

сгорал под золотом сусальным.

За стенами все тот же вал

толпы, собравшейся от скуки.

– Что ж истина?..

Простор молчал.

Пилат привычно мылил руки.

5. Голгофа

И жалко смотрит из одежды

Ладонь, пробитая гвоздем.

    А.