Дежавю

«А меня ж самолет доставил прямиком к тебе», – не размыкая губ, говорила она ему.

Утром увидала его тюбетейку, лежавшую на полу. Поднялась с кровати, подошла, подняла ее и неожиданно для себя уткнулась лицом в родной его запах. Ведь сколько ж лет, перечитывая Бунинскую «Русю», волновалась она, читая концовку рассказа, когда влюбленная девушка говорила: «А я так люблю тебя теперь, что мне ничего милее даже вот этого запаха твоего картуза, запаха твоей головы…» Множество раз перефразировала она последнюю латинскую фразу рассказа, на русском звучавшую: «Возлюбленный мною, как никакой другой возлюблен не будет».

…Ничего не понимавший Вернер только качал головой и говорил, что его чувствительной жене вредно читать русскую литературу.

Виталий АМУРСКИЙ / Париж /

«Не о безумной Северной Корее…»

Не о безумной Северной Корее

И не о том, как Сирия горит, —

О чем-нибудь совсем другом, скорее,

Хотел бы я сейчас поговорить.

Допустим, о парижском листопаде,

О смоге, что над городом навис,

О старике, что просит Христа ради

У приоткрытой двери в Сен-Сюльпис.

О том, как сердцем слившись с гулким храмом,

Там можно без труда забыть про то,

Что есть Москва с ее курбан-байрамом,

А на Донбассе зона АТО…

Но проходя по улицам знакомым,

Где вроде бы привычно все глазам,

Я чувствую, как прочно с веком скован, —

С тем самым, что, увы, непрочен сам.

«Когда дверь в чьей-то хате вышиблена…»

Борису Клименко

Когда дверь в чьей-то хате вышиблена

И шатается в ней сквозняк,

Горек вид занавесок с вышивками,

Что колышутся на гвоздях.

Нет порою в жизни отдушин,

А душа в сплошных синяках, —

Только все это, Боря, одюжим,

Ибо иначе нам никак.

И у киевского Владимира

Нас одарит покоем та, —

Дорогая мне, а тебе – родимая, —

Приднепровская красота.

Памяти Германа Плисецкого

1. Трубная площадь

Восточными словами, как урюком,

Подслащивал поэт свой пресный быт,

А проходя по Трубной, слышал – в люках

Река Неглинка, спрятавшись, бурлит.

И сквозь чугун в оставленные щели,

Казалось, шепчет темная вода

О дне, когда прощавшихся с Кащеем,

Здесь поджидала страшная беда.

Над городом печаль в гудках басила,

Летя от стен Кремля на Колыму…

Но девочкою лет шести Россия

Надолго в память врезалась ему.