Дежавю

Слепая и губительная сила,

Что двигалась от Сретенских ворот,

Ее водоворотом уносила, —

Водоворотом, звавшимся – народ.

В Колонном зале, в пальцах комкав шапки

И не стесняясь набегавших слез,

У пьедестала с гробом шагом шатким

Свою беду и боль поток тот нес.

Слиянием мистерии и яви

В прикрытых крепом люстрах свет не гас,

Но даже если розы там не вяли,

То стража их меняла каждый час.

А с Трубной кровь уже смывали чью-то,

Следы беды сметали поскорей,

И мартовские ветры дули люто

Меж траурных столичных фонарей.

2. На полях книги «От Омара Хайяма до Экклезиаста»

Не глазами, но сердцем

Строк касаюсь печальных —

Тех, что Герман Плисецкий

Не сумел напечатать.

Ах, стихи из архива

Среди записей личных —

Будто ветер охрипший

В подворотнях столичных

Лет простуженных, серых

От печалей и пыли,

Где по-своему все мы

Гнетом мечены были.

Сколько душ там сломалось,

Что казались – из стали!

Но остались слова ведь,

Пусть в тени, но остались.

Кунцевская ель, Или как однажды с друзьями я побывал у «второй дачи» Сталина

Гнездо диктатора в Кунцево.

Притихшие разговоры.

Кусочек империи куцый

За темным глухим забором.

Хозяин давно сменился

И кто там сейчас – бог ведает.

Спросить бы воды, извинившись,

Но лучше, конечно, без этого.

Вдали силуэт охранника,

Собачий лай голосистый,

Казалось, что-то отравлено

На этой земле российской.

Природа летняя властвовала

С завидным упорством воина,

О генерале Власике

Подумалось мне невольно.

Случайно ли все еще помнится

Средь зелени той сочно-рьяной

Засохшая ель – покойница,

Осыпавшаяся, но упрямая.

По поводу открытия памятника Ивану Четвертому в Орле

Тоска по опричнине. Грозный,

Малюте Скуратову честь…

О дух этот, схожий с гриппозным,

Амбиций гремучая смесь.

Язык был мне верной опорой,

И в стужи грел словно очаг,

Но что ж говорить на котором

Приличнее нынче молчать.

    14 октября 2016 года

Будапештский блокнот

(Сентябрь, 2017)

Будапешт

Не для ума, скорее, а для сердца —

Листвы сентябрьской золотистый фон

И дней стручки, что сродны связкам перца,

И волн дунайских вечный марафон.

А я, подспудной памятью ведомый,

Здесь словно погружаюсь в прошлый век,

Где пылью – пятьдесят шестой, бедовый,

И незабвенной тенью – Валленберг.